Август

Один из руководителей люфтваффе фон Рихтгофен записал 2 августа: «Русские перебрасывают силы к Сталинграду со всех направлений». Но на пути к городу стоял маленький городок Калач, далее до самой Волги простиралась ровная степь. В немецких танках пели. Действительность, казалось, оправдывала эту скрытую радость.

Но Гальдер успокоился только 5 августа, когда разведывательные данные, полученные в Виннице, подтвердили, что неповоротливые русские генералы не оценили всей степени опасности германского бега к Волге. Вечером этого дня Гальдер сообщил Гитлеру, что Паулюс близок к тому, чтобы замкнуть в своих клешнях две советские армии. Немцам удалось прорвать правый фланг 62-й армии и стремительно выйти к великой казачьей реке, что вызвало немалую панику у стоявших перед Доном советских войск. Паника охватила понтонные переправы и, как степной пожар, она проникла и в боевые позиции. Что радовало еще более — 4-я танковая армия вошла в Котельниково, большой город в ста с небольшим километрах к юго-западу от Сталинграда. Германским танкистам осталось совсем немного, чтобы выйти к волжским плесам. За ужином Гитлер сиял.

Для торможения паники Чуйков собрал офицеров и направил в боевые части загасить смятение. В этот момент небо заполонили германские штурмовики, их налет дорого обошелся обеим дивизиям — 62-й и 64-й. Но и они, эти две дивизии, находясь на дальних подступах к Сталинграду, сумели нанести незаживаемые удары самоуверенным немцам. И лишь 11 августа советские войска начали определенно переходить на восточный берег Дона. Но еще долго немцы вели бои с выходящими по ночам из окружения солдатами и офицерами отступающих дивизий. Бои отличались крайним ожесточением. Немцы героизировали солдата-артиллериста, который стоял у своей пушки 29 часов кряду. В письме домой другого немца содержатся слова вдохновляющей его надежды: «Единственным утешением является то, что в Сталинграде нас ждет мир и покой. Там у нас будут зимние квартиры и, вполне возможно, особо отличившихся отпустят в отпуск». Неизвестно, дождался ли этот артиллерист зимней квартиры в Сталинграде, но в любом случае он мечтал о немного другой квартире.

Ночью 1 августа 1942 года Сталин принимает у себя в Кремле коренастого, седеющего, сорокадевятилетнего генерала Еременко. Перед входом в кабинет генсека тот решительно отставляет палку, на которую опирается после ранения (у него их было восемь ). Сталин сразу же приступил к существу дела: «Ввиду сложившихся в районе Сталинграда обстоятельств необходимо предпринять незамедлительные меры по укреплению этого наиболее важного участка фронта и улучшить контроль над войсками». Еременко было предложено командование защищающим Сталинград фронтом — возглавить Юго-Восточный фронт и остановить натиск 4-й германской армии, развернувшей свои машины после Котельникова на Сталинград. «Следует остановить немцев». Еременко хотел получить Сталинградский фронт, располагавшийся севернее города, но противоречить Верховному главнокомандующему не приходилось. Сталин проводил его до дверей и посоветовал принять жесткие меры для восстановления дисциплины. Новоиспеченный командарм немедленно удалился в расположенный недалеко Генштаб, чтобы детальнее ознакомиться с обстановкой. Весь день 2 августа он провел над топографическими картами, особенно обращая внимание на участок максимального сближения Волги и Дона. Именно здесь должны сосредоточить свои войска немцы, если их цель — максимально быстрый захват Сталинграда.

Перед отбытием на фронт Еременко еще раз посетил кабинет Сталина, где Василевский делал рутинную для него оценку положения на фронтах. Прилетев на место новой службы, Еременко немедленно позвонил в Кремль. Его словесный оптимизм не обманул Сталина, немецкие танки преодолевали линии сопротивления и рвались к городу. Итак, в августе Сталин разделяет Сталинградский фронт на два. Во главе протянувшегося от центра Сталинграда до степей Калмыкии Юго-Восточного фронта становится Еременко. Тот, вначале (в Кремле) согласившийся, прибыв на место, видит ошибку. В дальнейшем он видит ошибку и страстно возмущается делением обороны города по самому его центру. Через несколько дней Сталин исправляет это положение тем, что назначает Еременко командующим обоими фронтами. Еременко 13 августа получил командование над обоими фронтами — Юго-Восточным и Сталинградским. (В Кремле Сталин принимает министра иностранных дел Великобритании Идена и узнает о своем континентальном одиночестве: в 1942 году западные союзники, вопреки прежде данному обещанию, не высадятся на евразийском континенте. В ярости Сталин ставит под вопрос союзничество, при котором русская кровь льется так щедро.)

Штаб-квартира командующего фронтом генерала Еременко располагалась в самом центре города, недалеко от набережной. Один выход его штаба вел в устье высохшей речки Царицы, другой — прямо в центр города, на Пушкинскую улицу. Тяжелые двери прикрывали каждый из выходов. Стены штаба были не по-русски шикарными, обитыми деревянными панелями. Еременко немедленно приступил к изучению местности. Ее главной особенностью была плоскость степи, зеленой весной, выжженной к концу лета. Не за что зацепиться, благодать для танковых гусениц. Меняли ли положение четыре кольца противотанковых рвов в сорока-пятидесяти километрах к Западу от города? На пути от занятого немцами Котельникова к Сталинграду стояла 208 сибирская дивизия, подвергшаяся жестокому налету германской авиации и направлявшаяся к поселкам Кругляков и Абганерово. Последний пункт привлекал особое внимание — здесь небольшие холмы поднимались над неизменной плоскостью степи. Немцы пойдут через Чилеко и указанные городки. Следовало создать там противотанковые надолбы. Но уже становилось ясным, что зацепиться едва ли есть за что, придется защищать город в его собственных кварталах.

Еременко на подступах к Сталинграду бьется с внутренними и внешними проблемами. Внутри города распался его гарнизон; на улицах стоят брошенные орудия и автомашины. Вовне — очевидно для Еременко — Паулюс и Гот готовят его двум фронтам классические Канны, обход с двух сторон. Но более всего волновало Еременко плохая работа разведки. Командующий фронтом не знал, где находится противник и каковы его силы, не говоря уже о его планах. Темным местом с точки зрения знания происходящего являлась огромная Калмыкия, безбрежная степная страна. Представлявший морскую пехоту Лев Лазарев выразился по ее поводу так: «Это не Россия, это Азия. Непонятно, почему мы должны сражаться за эту территорию, и в то же время все знают: мы обязаны либо выстоять, либо умереть».

А речной порт города был забит эвакуирующимися и прибывающими. Много моряков — они прибывают даже с Дальнего Востока. Ими командовали курсанты первого курса Ленинградской морской академии — мальчишки, прошедшие трехмесячный курс. По счастью, этим веселым парням в красивой морской форме неведомо будущее. В живых останутся двое.

В Сталинграде команды зенитных батарей, ограждающих город с воздуха, были сформированы из девушек, которые подолгу всматривались в небо, пока такое мирное и прекрасное. Батареи устанавливаются у объектов, носящих никому не ведомые имена заводов северной части города, электростанции в Бекетовке. Скоро все эти имена будет повторять весь задержавший свое дыхание мир.

Но и в мирном городе множатся признаки грядущего несчастья. Имевшие прежде стопроцентную броню рабочие производящего танки тракторного завода получили предписание освоить танковождение. Колхозники свозили зерно из своих скромных закромов в общий запас. Дезертиров судили скоро и на месте. Отказ эвакуироваться становится уголовным преступлением.

Сталинград, находясь в смертельной опасности, продолжал помогать стране. Двадцать семь тысяч вагонов пшеницы уже послал этот благодатный край на восток. Грузились девять тысяч тракторов, два миллиона голов скота. Тысячи горожан рыли рвы, город еще не знал убийственных авианалетов. То был последний, двенадцатый  час его существования. Беспечность спасительна для русских; если бы они знали, что их ждет, они ушли бы с набережной и широких площадей. Судьба хранит простые и кроткие души, но не следует их обижать. Их гнев беспределен, их жертвенность безгранична.

Не Паулюс, а Гот, не запад, а юг представлял для Еременко первостепенную опасность. Он решает сосредоточиться на Абганерове, на холмах, неожиданно вздымающихся в степи. 9 августа он приказывает врыть последние противотанковые орудия в эти холмы, беря под контроль проходящую рядом дорогу. Он бросает в бой последние пятьдесят девять танков — им не остановить Гота, но жизни русских танкистов дадут родине лишний день. И это уже кое-что. На западном направлении ключевое значение приобрел маленький городок Калач — находясь на берегу Дона, он хранит драгоценный мост через казацкую реку — ближайшая для Паулюса дорога к Волге. Сохранить или взорвать мост (в зависимости от обстановки) послана 20-я моторизованная бригада Ильина. Его люди падают от усталости, но другой воинской части поблизости нет. Они вкапываются в родную землю в столь милых русскому сердцу садах и огородах маленького провинциального городка. Они не особенно верят в то, что их фланги прикрыты, что немцы не смогут с ходу обойти их. Они предоставлены своей судьбе, собственному — не вымученному — чувству долга и успокаивающему самоотрешению. Никто ночью не покинул позиций, которые сейчас стали главными в национальной истории. Именно здесь, среди мирных и неброских полевых цветов маленького городка, лежала дорога в историческое никуда или к спасению отечества.

Царило удивительное спокойствие. Цвели коротким цветом наши цветы за убогими серыми палисадниками, налились первые яблоки, тихое ликование лета позволяло забыть, что там, на противоположном высоком берегу Дона, в бинокли на них, возможно, смотрят как на игрушечные цели. Полковник Ильин приказал прикрыть землей последнее артиллерийское орудие, расставил пулеметные гнезда. Его разведчики тихо пересекли реку. Они возвратились 15 августа с встревоженными лицами: «Немцы идут». И, словно иллюстрируя их слова, на противоположном берегу обозначились немецкие каски. Ильин решил не ждать ни минуты. Подложенный под мост заряд уничтожил его западную половину и зажег восточную. Ильин определенно знал, что ни справа, ни слева его никто не страхует и он предоставлен своей судьбе. Но он уже остановил врага. Хотя бы на день. Его люди постараются остановить его как можно дольше. Никто не хотел умирать в этих яблоневых садах, жизнь прекрасна в этом зеленом золоте. Но есть вещи важнее жизни, что бы ни говорили отчаянные жизнелюбы. И главная их них — наша общая собственная доля. И эти молодые ребята, многие из которых не перешагнули через двадцатилетие, следовали безусловному инстинкту своего народа — неприятию чужого насилия. Сложили они свои буйные головы в цвете лет и в цвете невыразимо прекрасного мира на донском берегу Калача.

Своим огнем эти солдаты в первые же часы уничтожили надувной флот форсирующей Дон германской пехоты. Они не знали, что в сорока километрах выше по течению деловитые германские инженеры уже наладили переправу и по двум понтонным мостам танки 6-й армии уже переходят на восточный берег Дона.

Паулюс ненавидел суетливость. Пусть эти азиаты увидят немецкую методичность. Он остановил основные свои силы на западном берегу Дона, потребовал привести в порядок технику, восстановить запасы, дать отдых пропыленным солдатам. Те стучали алюминиевыми мисками, рядом авиамеханики создавали походный временный аэродром, в танках приводили в порядок оптические прицелы. Поздним вечером 22 августа командиры получили приказ — выступать в половине пятого утра. Кто-то не смог удержаться от слов: «следующая ночь — в Сталинграде».