Глава VII. Царствование Василия Ивановича. 1606

Избрание Шуйского. Письмо его к Сигизмунду. Ответ короля. Крамолы. Перенесение мощей св. Димитрия. Чудеса Измена и бегство князя Шаховского. Волнение в Путивле. Начало войны междоусобной. Поражение царского войска. Честь праху Бориса Годунова. Бедствие царевны Ксении.

В осьмой день по смерти Димитрия, т. е. 24 мая 1606 года, князь Василий Иванович Шуйский, тот самый, коего голова за несколько пред тем месяцев лежала на плахе, возведен был на царский престол. Не все чины земств избрали его государем: многие из них вовсе ничего не видали; ему поднесли корону одни только жители Москвы, верные соучастники в убиении Димитрия, купцы, сапожники, пирожники и немногие бояре. Когда же патриарх со всем духовенством короновал его, и все жители Москвы, Русские и Немцы, дали присягу в верности; тогда же разослали по всей России указы, в коих предписано было народу следовать примеру столицы.

Первым делом нового царя было объясниться с королем Польским. Желая узнать, что побудило Польшу к нарушению мира, Шуйский отправил к Сигизмунду посла с значительными дарами, просил его величество запретить подданным беспокоить набегами Русские пределы, изъявлял готовность жить в добром согласии, как было прежде, и вместе с тем жаловался на Поляков, которые, приехав в Россию с воеводою Сендомирским, позволяли себе столь наглые поступки и так озлобили народ, что граждане восстали на своих оскорбителей. «Впрочем» присовокупил Шуйский «хотя в день мятежа погибло много Поляков, но воевода Сендомирский, под моею защитою, остался невредим».

Король со своей стороны, ласково приветствуя Шуйского, просил отпустить в Польшу его посланника, бывшего при Димитрии. «Что же касается до убитых Поляков», писал Сигизмунд «не мое дело требовать возмездия. Поляки народ вольный, располагают собою, как хотят, и если некоторые из них, приехав в Москву с воеводою Сендомирским, на свадьбу его дочери, пострадали от собственного неблагоразумия, это дело до меня не относится. Впрочем, не могу также отнять права мести у родственников и друзей их, если они захотят им воспользоваться». В заключение присовокупил, что царские дары ему не нужны; отослал их назад; просил только поскорее отпустить посланника.

Шуйский, исполняя желание Сигизмунда, дозволил послу выехать из России; но прочие Поляки были задержаны: их бросали из одной темницы в другую. Между тем, царь, стараясь очистить город православный от нехристей (так называют Москвитяне всех вообще иноземцев), 23 июня выгнал из столицы четырех медиков, навлекших на себя его подозрение коротким знакомством с Поляками, оставив при себе одного Давида Васмера, не имевшего с этими врагами никакой дружбы; он был принят ко дворцу и сделан лейб-медиком.

В то же время распространилась молва, будто бы царь Димитрий спасся от смерти и своих гонителей: Русские были в недоумении. Шуйский спешил убедить народ, как в самозванстве своего предшественника, так и в неосновательности новых толков; для того 30 июня послал в Углич за прахом царевича; а между тем, велел умертвить там десятилетнего поповского сына, положить его в гроб и привести в Москву; сам встретил тело мнимого Димитрия с боярами, священниками, монахами, с крестами и хоругвями, проводил его в церковь, и велел объявить народу, что покойный царевич в молодости безвинно пострадавший, есть святой мученик: ибо тело его, преданное земле еще за 17 лет, ныне так свежо, как будто он только вчера скончался; самые орехи, бывшие в руке его пред смертью, до сих пор целы; платье не истлело и гроб не сгнил. Всяк, кто хотел видеть угодника, мог приходить в дворцовую церковь.

Между тем несколько здоровых людей, подкупленных Шуйским, притворяясь хворыми, хромыми, слепыми, ковыляли и приползали к телу Димитрия с мольбою послать им исцеление и, о чудо! безногие вдруг пошли, слепые прозрели! Те и другие утверждали, что царевич подал им помощь; а глупая чернь слушала их с благоговением, и до такой степени вдалась в суеверие, что Бог, разгневанный обманом, наказал виновных: один мнимый слепец, умолявший Димитрия о зрении, действительно ослеп; а другой обманщик, принесенный к святому, как расслабленный, умер. Наконец даже дети приметили, что все эти чудеса были только бесстыдным обманом.

Тогда Шуйский приказал церковь запереть и никого в нее не впускать, объявив, что народ, не давая царевичу покоя, прогневал его.

Князь Григорий Шаховской, в день мятежа, похитив золотую государственную печать, удалился в Путивль с двумя Поляками, одетыми в Русское платье. Переправляясь чрез Оку близ Серпухова, он дал перевозчику 6 Польских злотых и спросил его: «Знаешь ли, приятель, кто мы?» «Почему мне знать!» отвечал перевозчик. «Так слушай!» сказал Шаховской «только никому не говори: ты перевез Димитрия, царя Всероссийского. Вот он», указав на одного Поляка, «вот, наш юный, храбрый царь, которого Москвитяне хотели убить! Он спасся и, с Божьею помощью, приведет войско из Польши, а тебя сделает большим человеком».

Такую же сказку слышала в Серпухове одна Немка вдова, у которой Шаховской обедал; дав ей горсть денег, князь примолвил: «Вот тебе, хозяйка, на мед и пиво! Скоро мы сюда возвратимся с сильною ратью, и вы, Немцы, тогда будете счастливы». Когда же Немка сказала: «Что за странные речи? Кто вы»? Шаховской отвечал: «Я князь; еду из Москвы, и скажу тебе: ты угощала царя Димитрия! Москвитяне хотели его убить; но обманулись: убит другой человек, а Димитрий спасся». С этим словом, беглецы пустились в дорогу к Путивлю; на всех постоялых дворах, они сказывали ту же басню, и притом так искусно, что все Русские, от Москвы до Польской границы, начали верить молве о спасении Димитрия.

Достигнув Путивля, оба Ляха разлучились с князем Шаховским, перешли за границу и, дав знать супруге воеводы Сендомирского о происшествиях Московских, уведомили ее, что один князь, которому они обязаны спасением, взялся отомстить за смерть своего государя. Между тем Шаховской, открыв за тайну жителям Путивля, что Москвитяне хотели умертвить Димитрия и перебили всех его Поляков, но что сам он удалился к теще своей в Польшу, откуда возвратится с новыми силами и отомстит изменникам, убеждает народ не оставлять государя и помочь ему в благом предприятии. Путивльцы с радостью услышали такую весть: немедленно призвали несколько тысяч казаков, назначили воеводою Истому Пашкова и поручили ему привести к присяге окрестные города: везде, куда ни приходил Пашков, жители изъявляли готовность служить Димитрию, и на пространстве 400 верст, до самого Ельца, все присягнули ему с радостью.

Сведав о том, Шуйский ужаснулся и спешил собрать войско; а для лучшего успеха, распустил молву, что Крымские Татары, в числе 50 000 человек, напали на Россию, полонили многие тысячи христиан, и уже идут к Ельцу. Вследствие чего, войско цареубийцы приблизилось к сему городу в августе месяце 1606 года; но к удивленно, встретило там, вместо Татар, земляков своих, князей, бояр и казаков Путивльских. Обе стороны сразились: Москвитяне разбиты были наголову и отступили к столице. Путивльцы, захватив многих пленников, поносили их такими словами: «Вы думаете, к… д… о со своим шубником (так называли Шуйского) умертвить государя, перебить его людей и упиться их кровью: пейте же воду, бездельники, и трескайте свои блины! Царь проучит вас за кровопийство; пусть только придет войско его из Польши!» Некоторые из пленных, избитые плетьми до полусмерти, получили свободу; но едва пришли в Москву, с неприятною для царя и причета его вестью, были заключены в темницы и там погибли.

Шуйский, узнав о поражении своего войска, велел объявить народу, что Поляки, поддерживая Самозванца, низринули Россию в бездну злополучия, истощили казну, обагрили землю кровно христианскою, погубили царя Бориса Феодоровича с сыном и супругою; ныне изменники снова разглашают, что Димитрий не убит, а спасся бегством: но это ложь очевидная; если бы даже молва была справедлива, во всяком случай Димитрий есть обманщик, затеявший ввести в государство поганую веру.

Кроме того, думая тронуть народ жалостным зрелищем, царь Василий Иванович приказал вырыть из могилы тела Бориса Годунова, сына и жены его, лежавшие в одной бедной обители 15 месяцев, и похоронил в Троицком монастыре с царским великолепием; тело Борисово несли 20 монахов; супругу же и сына его по 20 бояр. Вельможи, иноки, священника, провожали усопших пешком до Троицких ворот: там сев на коней, а гробы поставив на сани, отвезли их в монастырь с торжественною тишиною. Позади ехала в закрытых санях единородная дочь Годунова Ксения, испуская жалобные вопли: «Горе мне, злосчастной сироте! Злодей погубил весь род мой, отца, мать и брата; сам он в могиле, но и мертвый он терзает царство Русское. Суди его, Боже!»

Все вообще Русские жалели о Борисе и охотно согласились бы видеть его на престоле; но уже поздно: вольно же им было покидать его в жертву Самозванцу; пусть пеняют сами на себя. Правду говорит пословица: старый друг лучше новых двух.