ГРАМОТНОСТЬ И ОБРАЗОВАНИЕ

ЧАСТЬ IV

Я осмеливаюсь привести здесь заключительные слова одной моей лекции о Несторе, в Московском Университете в 1837 г. по окончании разбора всех доказательств, против него направленных.

«…Так, мм. гг., по всем самым точным исследованиям, по всем самым мелким наблюдениям, по всем усильным соображениям, подвергая строжайшей критике все показания летописи и все свидетельства посторонние, хладнокровно, беспристрастно, добросовестно, в том положении, в каком находится ныне наша история и ее критика, сколько до сих пор известно источников и документов, мы признаем несомненным, что первой нашей летописью мы обязаны Нестору, киево-печерскому монаху XI столетия.

Чем разнообразнейшему допросу подвергается он, тем чище, достовернее, почтеннее является пред глазами всякого неумытного судьи, как старый Иродот, на которого также возводимо было много несправедливых подозрений в продолжение веков. Все клеветы и напраслины сбегают чужой чешуей с нетленных его останков. Да, мм. гг., мы обладаем в Несторовой летописи таким сокровищем, какого не представит нам латинская Европа, какому завидуют наши старшие братья славяне. Нестор, во мраке XI века, в эпоху междоусобных войн, возымел первый мысль предать на память векам деяния наших предков, мучительное рождение государства, бурное его детство. Нестор проложил дорогу, подал пример всем своим преемникам в Новгороде и Волыни, Владимире и Пскове, Киеве и Москве, как продолжать его историческое дело, без которого мы блуждали бы во тьме преданий и вымыслов. Нестор исполнил это дело с примечательным здравым смыслом, искусством, добросовестностью, правдивостью, и, прибавим здесь еще одно прекрасное его свойство, с теплотой душевной, с любовью к отечеству. Любовь к отечеству в эпоху столь отдаленную, в эпоху, когда везде господствовала личность, — выражение о Русской земле, в устах святого отшельника, погребенного заживо в глубокой пещере, обращенного всей душой к Богу и уделявшего, между тем, по несколько минут на размышление о земной своей отчизне, — явление умилительное!

Нестор есть прекрасный характер Русской Истории, характер, которым должен дорожить всякий русский, любящий свое отечество, ревнующий литературной славе его, славе чистой и прекрасной. Нестор, по всем правам, должен занимать почетное место в Пантеоне Русской литературы, Русского просвещения, — там, где блистают имена бессмертных Кирилла и Мефодия, изобретателей славянской грамоты, которые научили наших предков молиться Богу на своем языке, между тем как вся Европа в священных храмах лепетала чуждые, непонятные, варварские звуки; там, где блистает имя Добровского, законодателя славянского языка, обретшего непреложные законы в движениях его коренных элементов, сообщившего филологии ее высокое достоинство; там, где мы благоговеем перед изображением нашего Холмогорского рыбака, Ломоносова, давшего нам услышать новую, чудную гармонию в отечественной речи; где возвышается памятник Карамзина, которого должны мы почитать Нестором нашего времени, идеалом Русского гражданина и писателя; куда перенесли мы недавно со слезами гроб Пушкина, который опустился далее всех в глубину Русской души и извлек из нее самые основные звуки. Туда, туда постановим мы… не портрет, но освященный образ нашего первого летописца, знаменитого инока киево-печерского, Нестора, провозгласим ему вечную память и будем молиться ему, чтобы он послал нам духа Русской Истории: ибо дух только, друзья мои, животворит, а буква, буква одна умерщвляет, по слову Св. Писания; мы будем молиться ему, чтобы он соприсутствовал нам в наших разысканиях о предмете земной его любви, о предмете самом важном в системе гражданского образования, в коем таится все наше настоящее и будущее, об отечественной истории; мы будем молить его, чтоб он подавал нам собою пример трудиться, не для удовлетворения своего бедного самолюбия, не из угождения своим мелким страстям, а в духе того смиренномудрия, которое внушило ему эти прекрасные слова, по замечанию одного из моих товарищей: „Аз грешный Нестор, мний всех в монастыре блаженного отца всех Феодосия“, — трудиться в духе горячей любви к отечеству, с искренним желанием научиться и узнать истину».

Летописец Василий:

«Приде Святополк с Давыдом Кыеву, и ради быша людье вси, но токмо дьявол печален бяше о любви сей, и влезе сотона в сердце некоторым мужем, и почаша глаголати к Давыдови Игоревичу, рекуще сице: „яко Володимер сложился есть с Василком на Святополка и на тя“. Давыд же ем веру лживым словом, нача молвити на Василка, глаголя: „кто есть убил брата твоего Ярополка? а ныне мыслит на мя и на тя, и сложился есть с Володимером; да промышляй о своей голове“. Святополк же смятеся умом, река: „еда се право будет, или лжа“, не веде. И рече Святополк к Давыдови: „да аще право глаголеши, Бог ти буди послух; да аще ли завистью молвишь, Бог будет за тем“. Святополк же сжалиси по брате своем и о собе, нача помышляти, еда се право будет? и я веру Давыдови. И прелсти Давыд Святополка, и начаста думати о Василке, а Василко сего не ведяше и Володимер. И нача Давыд глаголати: „аще не имеве Василка, то ни тобе княженья Кыеве, ни мне в Володимери“, и послуша его Святополк.

И приде Василко в 4 ноямьбря, и перевезеся на Выдобичь, и иде поклонится к святому Михаилу в манастырь, и ужина ту, а товары своя постави на Рудици; вечеру же бывшю приде в товар свой. И наутрия же бывшю, присла Святополк, река: „не ходи от именин моих“. Василко же отпреся, река: „не могу ждати; еда будет рать дома“. И присла к нему Давыд: „не ходи, брате, не ослушайся брата старейшего“; и не всхоте Василко послушати. И рече Давыд Святополку: „видиши ли, не помнить тебе, ходя в твоею руку; аще ти отъидет в свою волость, да узрит, аще ти не заимет град твоих Турова и Пиньска, и прочих град твоих, да помянешь мене; но призвав Кияны и емь, и дажь мне“. И послуша его Святополк, и посла по Василка, глаголя: „да еще не хощешь остати до именин моих, да приди ныне, целуеши мя, и поседим вси с Давыдом“.

Василко же обещася прити, не ведай льти, юже имяше на нь Давыд. Василко же всед на конь поеха, и устрете и детьскый его, и поведа ему, глаголя: „не ходи, княже, хотят ти яти“. И не послуша его, помышляя, „како ми хотят яти? а оно мне целовавше крест, рекуще: аще кто на кого будет, то на того будет крест и мы вси“. И помыслив си прекрестися, рек: „воля Господня да будет“. И приеха в мале дружине на княж двор, и вылазе противу его Святополк, и идоша в истобку, и приде Давыд, и седоша. И нача глаголати Святополк: „останися на святок“. И рече Василко: „не могу остати, брате; уже еси повелел товаром пойти переди“. Давыд же седяше акы нем, и рече Святополк: „да заутрокаи, брате!“ и обещася Василко заутракати. И рече Святополк: „поседита вы сде, а яз лезу наряжю“, и лезе вон, а Давыд с Василком седоста. И нача Василко глаголати к Давыдови, и не бе в Давыде гласа, ни послушанья: бе бо ужаслъся, и лесть имея в сердци. И поседев Давыд мало, рече: „кде есть брат?“ Они же реша ему: „стоит на сенех“. И встав Давыд, рече: „аз иду по нь, а ты, брате, поседи“. И встав иде вон.

И яко выступи Давыд, и запроша Василка в 5 ноямьбря, и оковаше и в двои оковы, и приставиша к нему стороже на ночь. Наутрия же Святополк созва боляр и Кыян, и поведа им, еже бе ему поведал Давыд, яко „брата ти убил, а на тя свечался с Володимером, и хотят тя убити и грады твоя заяти“. И реша боляре и людье: „тобе, княже, достоит блюсти головы своее; да еще есть право молвил Давыд, да приимет Василко казнь; аще ли неправо глагола Давыд, да приимет месть от Бога, и отвечает пред Богом“. И уведеша игумени, и начаша молитися о Василке Святополку, и рече им Святополк: „ото Давыд“. Уведев же Давыд, нача поущати на ослепленье: „аще ли сего не створишь, а пустишь и, то ни тобе княжити, ни мне“. Святополк же хотяше пустити и, но Давыд не хотяше, блюдася его. И на ту ночь ведоша и Белугороду, иже град мал у Киева, яко 10 верст в дале, и привезоша и на колех, оковина суща, ссадиша и с кол, и ведоша и в истобку малу. И седящу ему, узре Василко Торчина остряща нож, и разуме, яко хотят и слепити, възпи к Богу плачем великим и стенаньем. И се влезоша послании Святополком и Давыдом, Сновид Изечевич, конюх Святополч, и Дьмитр, конюх Давыдов, и почаста простирати ковер, и простерша, яста Василка, и хотяща и поврещи, и боряшется с нима крепко, и не можаста его поврещи. И се влезше друзии повергоша и, и связаша и, и снемше доску с печи, и възложиша на перси его; и седоста обаполы Сновид Изечевич и Дмитр, и не можаста удержат, и приступиста ина два, и сняста другую дску с печи, и седоста, и удавиша и рамяное яко персем троскотати. И приступи Торчин, именем Беренди, овчюг Святополчь, держа нож, и хотя ударити в око, и грешися ока, и перереза ему лице, и есть рана та Василке и ныне; и посем удари и в око, и изя зенищо, и посем в другое око, и изя другую зеницю, и том часе бысть яко и мертв. И вземше и на ковре, взложиша на кола яко мертва, повезоша и Володимерю. И бысть везому ему, сташа с ним перешедше мост Звиженьскый, на торговищи, и сволокоша с него сорочку кроваву сущю, и вдаша попадьи опрати. Попадья же оправши вложи на нь, и онем обедующим, и плакатися нача попадья, яко мертву сущю оному. И очюти плач и рече: „кде се есм?“ Они же рекоша ему: „в Звиждени городе“. И впроси воды, они же даша ему, и испи воды, и вступи в онь душа, и упомянуся, и пощюпа сорочкы и рече: „Чему есте сняли с мене? Да бых в той сорочке кроваве смерть приял и стал пред Богом“. О нем же обедавшим, поидоша с ним вскоре на колех, а по грудну пути, бе бо тогда месяц груден, рекше ноябрь; и приидоша с ним Володимерю в 6 день. Приде же и Давыд с ним, акы некак улов уловив, и посадиша и в дворе Вакееве, и приставиша 30 муж стеречи и 2 отрока княжа, Улан и Колчко…»

Игумен Даниил.

«Я, недостойный игумен Русской земли, Даниил, худший из всех иноков, смиренный по множеству грехов, несовершивый никакого добраго дела, будучи нудим мыслию своею, с нетерпением желал видеть Св. град Иерусалим и землю обетованную, и, благодатию Божиею, достигал я Св. мест с миром, и своими очами видел Св. места, обходил всю обетованную землю, по которой походил ногами своими Христос Бог наш, и где совершил Он многие чудеса. Все то видел я своими грешными очами, и все показал мне Господь видеть в продолжение многих дней, что желал я видеть. Братие и отцы, и господа мнихи! простите мне и не зазрите худоумию моему за то, что я по грубости моей написал о Св. граде Иерусалиме, и о Св. земле той, и о своем путешествии… Я описал путь мой и Св. места, не возносясь и не величаясь, будто бы я сотворил что доброе на пути сем, — да не будет: я не сотворил на пути никакого добра. Но из любви к Св. местам я писал все, что видел грешными очами, чтобы не забыть того, что показал мне Господь, недостойному видеть… Написал я это также и для верных людей, чтобы иной, услышав о Св. местах, поревновал о них душою и мыслию и чрез то удостоился получить мзду, равную с ходившими к Св. местам. Ибо многие добрые люди, и сидя дома, своими милостынями и добрыми делами достигают Св. мест и большую мзду приимут от Бога. А многие, доходив до Св. мест, и увидев Св. град Иерусалим, вознесшися умом, как будто нечто доброе сотворили, погубляют мзду труда своего, каков первый — я. Многие же, достигают Иерусалима, спешат назад, не видев многого — тогда как путь сей нельзя совершить скоро, и нужно не торопиться, чтобы видеть все Св. места». (Даниил пробыл в Иерусалиме 16 месяцев).

Вот как описывает Даниил приближение путников к Иерусалиму и вход в него:

«Св. град Иерусалим находится в долине; вокруг него высокие каминные горы, так, что нужно приблизиться к городу, чтобы его увидеть. Прежде всего виден дом Давидов, потом, через несколько шагов вперед, можно видеть Елеонскую гору и церковь Святая Святых. Наконец открывается и весь город. Есть там близ пути ровная гора, на расстоянии одной версты от Иерусалима, и на той горе путники слезают со своих коней, и издали поклоняются храму Св. Воскресения. Тогда великая бывает радость всякому христианину, узревшему Св. град. Никто не может не прослезиться, увидев землю желанную и Св. места, где Христос Бог походил ради нашего спасения. И идут пешие к Св. граду Иерусалиму с радостию великою…»

Послушаем, как повествует Даниил о том, как поставил он лампаду на гробе Господнем от всей Русской земли:

«В великую пятницу, в первом часу дня, пошел я, худой и недостойный, к князю Балдуину и поклонился ему до земли. Увидев меня, он подозвал меня к себе с любовию и сказал: „чего хочешь, игумене Русский?“ Он знал меня хорошо и очень любил: потому что он был человек добрый и смиренный, и нимало не гордился. Я отвечал ему: „Княже мой и господине! молю тебя ради Бога и ради князей Русских, — я хотел бы поставить лампаду свою на Св. гробе Господнем от всей Русской земли, и за всех князей наших, и за всех христиан Русской земли“. Князь с радостью повелел мне поставить лампаду, и послал со мною своего лучшего слугу к иноку храма Св. Воскресения и к ключарю гроба Господня. Оба они велели мне принести кадило мое с маслом. Поклонившись им, я пошел на торжище с великою радостью, купил большую стеклянную лампаду, налил в нее чистого деревянного масла, без примеси воды, и уже вечером принес к гробу Господню, где застал одного только ключаря. Он отпер мне двери к гробу Господню, велел разуться, и босого ввел меня одного ко гробу Господню. Здесь велел мне поставить лампаду мою моими грешными руками в ногах; а в головах стояла лампада Греческая, а на персях гроба стояла от всех монастырей, а на средний поставил я грешный Русскую лампаду. Благодатию же Божиею все те три лампады зажглись сами собою, а Фряжские лампады, висевшие вверху, не возгорались ни одна. Поставив лампаду мою на святом гробе Господа нашего Иисуса Христа, я поклонился честному гробу тому, и, облобызав любовью и со слезами Св. место, где лежало пречистое тело Господа Иисуса, вышел из гроба с великою радостию».

Нельзя, наконец, не остановиться на послесловии, которым оканчивает Даниил свою книгу — так оно простосердечно и трогательно:

«Я ходил туда (в Иерусалим), говорит он, в княжение Русского великого князя Святополка Изяславича, внука Ярослава Владимировича Киевского. Бог свидетель и Св. гроб Господень, что во всех тех Св. местах я не забыл князей Русских и княгинь их, и детей их, не забыл ни епископов, ни игуменов, ни бояр, ни детей моих духовных, ни всех христиан, но везде поминал их. Благодарю благого Бога за то, что он сподобил меня, худого, записать имена князей Русских в лавре Св. Саввы, где они и ныне поминаются на ектении. Эти имена: Михаил-Святополк, Василий-Владимир, Давыд Всеславич, Михаил-Олег, Панкратий, Ярослав Святославич, Андрей-Мстислав Всеволодович, Борис Всеславич, Глеб Минский. Только я припомнил имен, и все то вписал у гроба Господня, кроме вообще князей и бояр Русских. Во всех Св. местах я отслужил 90 литургий за князей и за бояр, и за детей моих духовных, и за всех христиан, живых и мертвых. Да будет же всякому, кто прочтет это писание мое с верою и любовью, благословение от Бога, и от Св. гроба, и от всех Св. мест, и да приимет таковый мзду от Бога наравне с ходившими до Св. града Иерусалима, и видевшими Св. места сие: блажены не видевшие и веровавшие; верою вошел Авраам в землю обетованную. Поистине вера равна добрым делам. Но Бога ради, братие и отцы, и господие мои, не зазрите моему худоумию и моей грубости, и да не будет в похуление писание сие не ради меня, грубого, но ради Св. мест. Читайте его с любовью, да приимете мзду от Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и Бог мира да будет со всеми вами».

Симон, епископ владимирский

Послание к Поликарпу, черноризцу печерскому: «Брат! сядь в безмолвии, собери ум свой и скажи в себе: О убогий иноче! Не оставил ли ты мира и по плоти родителей ради Господа? Если же, и пришедши сюда для спасения, ты не духовное творишь: то для чего облекся в иночество? Не избавят тебя от муки черные ризы, если живешь не по-чернецки. Знаешь ты, как величают тебя здесь князья, бояре и все друзья твои, говоря: „блажен он, что возненавидел мир и славу его, уже не печется ни о чем земном, желая небесного“. А живешь не по-монашески. Великий стыд объемлет меня за тебя. Что, если ублажающие нас предварят нас в царствии небесном, и будут в покое, а мы, мучимые горько, будем вопиять? Кто помилует тебя, когда сам ты себя погубил? Воспряни, брат, и попекись мысленно о душе своей; работай Господеви со страхом, и со всяким смиренномудрием. Не будь ныне кроток, а завтра яр и зол; ненадолго молчалив, а потом опять склонен к роптанию на игумена и его служителей. Не будь лжив, а, под предлогом болезни, не отлучайся от собрания церковного. Ибо как дождь растит семя, так и церковь влечет душу на добрые дела. Что ни делаешь в келье, не имеет такой силы, как совершаемое в церкви. Читаешь ли псалтирь, или поешь 12 псалмов, — это не сравняется с одним соборным пением: Господи помилуй. Сам Господь сказал: храм Мой храм молитвы наречется; идеже бо есть два или трие собрани во имя Мое, ту есмь посреди их. А когда собирается такой собор — более ста человек братии, тем более веруй, что посреди их Господь Бог наш. От церковного огня приготовляется и обед их, которого одна крупица для меня вожделеннее всего, что предо мною. Свидетельствуюсь Господом, что не желал бы вкушать иного брашна, кроме укруха хлеба и гороху, приготовленного для святой братии. А ты, брат, не делай так, что ныне хвалишь соучастников трапезы, а завтра ропщешь на повара и служащего брата, и тем оскорбляешь начальствующего. Терпи, брат, и досаждение: претерпевый до конца, той спасется. Если и случится тебе быть оскорбленным; и кто-нибудь придет и скажет тебе: такой-то очень нехорошо говорил о тебе, — скажи вестнику: хотя он и укорил меня, но он мой брат, я достоин этого, и он не сам собою делает, но враг его подучил, чтобы рассорить нас между собою. Господь, да поразит лукавого, а брата да помилует. Скажешь: он в лицо оскорбил меня пред всеми. Не смущайся, чадо, и не предавайся скоро гневу, но падши до земли, поклонись брату, и скажи ему: прости меня. Исправь в себе прегрешение, и победишь всю силу вражию. Если на поношение будешь отвечать грубость, то вдвойне досадишь себе. Разве ты более царя Давида, которого Семей поносил в лицо? А он намеревавшемуся отмстить за него слуге своему сказал: не делай сего, да видит Господь смирение мое, и воздаст ми благая клятвы его ради.

Довольно, брат, и того, что ты сделал по своей гордости: теперь тебе следует оплакивать то, что, оставив святой монастырь и Св. отцов Антония и Феодосия и Св. черноризцев, которые с ними, взялся быть игуменом в монастыре Св. Безмездников. Хорошо ты поступил, когда вскоре оставил это начинание и не дал плещи врагу своему, который хотел погубить тебя. Разве ты не знаешь, что дерево не поливаемое, но часто пересаживаемое, скоро засыхает? И ты, отказавшись от послушания отцу и братии своей, скоро погиб бы: овца в стаде безопасна, а отделившись от стада, скоро гибнет от волков. Тебе бы прежде надлежало размыслить, для чего ты хотел выйти из святой, блаженной и честной обители Печерской, где так удобно всякому желающему спастись. Я думаю, брат, что сам Бог попустил сему быть в наказание твоей гордости, — за то, что ты не захотел служить мужу святому, своему господину, а нашему брату, архимандриту Акиндину, игумену печерскому. Печерский монастырь, как море, не содержит в себе гнилого, но извергает вон.

А что писал ты ко мне о своей досаде, — горе тебе, ибо ты погубил свою душу. Спрашиваю тебя: чем ты хочешь спастись? Будь ты постник, всегда трезвен и нищ, проводи ночи без сна, но если не переносишь оскорблений, не спасешься. Порадовались было о тебе игумен и вся братия, и мы утешились вместе о твоем обретении. Но ты и еще попустил быть твоей воле, а не воле игумена, захотел еще раз быть игуменом у святого Димитрия, хотя никто тебя не принуждал: ни игумен, ни князь, ни я. И вот теперь ты уже испытал…

Пойми же, брат, что Богу не угодно твое старейшинство, и потому Он послал тебе слабость зрения. Но и этим ты не вразумился, чтобы сказать: благо мне, яко смирил мя еси, да научуся оправданием Твоим. Я вижу, что ты самолюбец, и ищешь славы от людей, а не от Бога. Разве я недостоин, говоришь ты, такого сана? чем я хуже, например, эконома или кого другого?.. Пишет ко мне супруга князя Ростислава, Верхуслава, желая видеть тебя епископом в Новгороде на место Антония, или в Смоленске на место Лазаря, или в Юрьеве на место Алексия, и говорит: я готова ради тебя и Поликарпа истратить хотя бы до тысячи серебра. Но я отвечал ей: дочь моя, Анастасия! Дело не богоугодное хочешь ты сделать. Если бы Поликарп остался в монастыре, и с чистою совестью, в послушании игумену и всей братии, в совершенном воздержании проводил жизнь, то не только во святительскую одежду был бы облечен, но удостоился бы и небесного царства. А ты, брат, епископства ли пожелал? Добра дела желаеши, но прочитай, что говорит апостол Павел к Тимофею, и подумай, находишь ли ты в себе те качества, какие должен иметь епископ. Если бы ты был достоин такого сана, я не пустил бы тебя от себя, но своими руками поставил бы тебя наместником в обе епископии: во Владимир и в Суздаль, как хотел князь Георгий; но я не согласился… Брат, не в том совершенство, чтобы быть славимым от всех, но в том, чтобы исправить свое житие и явить себя чистым. Из Печерского монастыря многие поставлены во епископов. Как от самого Христа Бога нашего Апостолы посланы были во всю вселенную, — так от Его Матери Госпожи нашей Богородицы, из монастыря Ее, многие поставлены были во епископов по всей земле Русской. Первый — Ростовский Леонтий, великий святитель, которого Бог прославил нетлением. Это был первый престольник, которого неверные много мучили и били, и он стал третьим гражданином Русского Мира, получив вместе с двумя Варягами венец от Христа, ради которого пострадал. О Иларионе митрополите ты сам читал в житии Св. Антония, что им он пострижен и после того сподобился священства. После них поставлены были епископами: Николай и Ефрем в Переяславль, Исаия в Ростов, Герман в Новгород, Стефан во Владимир, Нифонт в Новгород, Марин в Юрьев, Мина в Полоцк, Николай в Тмуторакань, Феоктист в Чернигов, Лаврентий в Туров, Лука в Белгород, Ефрем в Суздаль. Если хочешь знать обо всех, прочти старую летопись Ростовскую, и найдешь, что всех было более 30, а если считать далее и до нас грешных, то думаю, будет около 50. Пойми ж, брат, какова слава того монастыря, и, утвердившись, покайся и возлюби тихое и безмятежное житие, к которому Господь привел тебя: я бы рад оставить епископство и служить игумену в том святом Печерском монастыре, но знаешь, что удерживает меня… Кто не знает, что у меня, грешного епископа Симона, соборная церковь во Владимире — красота города, а другая в Суздале, которую я сам создал? Сколько они имеют городов и сел? И десятину собирают по всей земле той, и всем этим владеет наша худость. Но пред Богом скажу тебе: всю сию славу, власть, за уметы вменил бы, если бы мне хоть колом торчать за воротами, и сором валяться в Печерском монастыре, и быть попираему людьми. Один день в дому Божией Матери лучше тысячи лет временной чести; в нем хотел бы я жить лучше, нежели в селениях грешничих».

Так оканчивается первая часть послания Св. Симона, нравоучительная.

Инок Поликарп.

Вот начало его послания к игумену Акиндину:

«При содействии Господа к твоему благоумию слово, пречестный архимандрит всей России, отец и господин мой Акиндин! Приклони же благоприятный слух твой, да возглаголю тебе о житии, деяниях и знамениях, дивных и блаженных мужей, живших в святом Печерском монастыре, что слышал я о них от епископа Симона, Владимирского и Суздальского, брата твоего, и бывшего черноризца того же Печерского монастыря. Он рассказал мне грешному о святом и великом Антонии, начальнике Русских монахов, и о Св. Феодосии, и о подвигах других святых и преподобных отцов, скончавшихся в дому Пречистой Божией Матери: да послушает твое благоразумие моего младоумия и несовершенного смысла. Некогда ты спросил меня, и повелел мне поведать тебе о деяниях тех черноризцев, но сам знаешь мою грубость и не добрый нрав, как я всегда со страхом беседую пред тобою о всякой вещи: мог ли же я пересказать тебе ясно о преславных знамениях и чудесах? Кое-что немногое я сказал тебе от тех чудес, но гораздо более я забыл от страха, и исповедал неразумно, стыдясь твоего благочестия. Посему я понудил себя теперь изложить тебе в письмени о святых и блаженных отцах Печерских, чтобы и будущие после нас черноризцы уведали благодать Божию, бывшую в этом святом месте, и прославили Отца небесного, показавшего такие светильники в Русской земле и в Св. Печерском монастыре».

Некоторые рассказы Поликарпа сопровождаются обращениями к Акиндину и нравственными соображениями. Вот, например, приложение в житии пр. Агапита:

«Такие-то и даже большие дела совершены теми священными черноризцами. И я, воспоминая добродетельное житие их, дивлюся, как доселе умолчаны были великие исправления Св. отца нашего Антония. Если такое светило угаснет по нашей небрежности: то как воссияют от него лучи? Разумею препод. отцов наших Печерских. Но, по слову Господа: несть пророк честен во отечестве своем. Я бы готов написать тебе, честный архимандрит, господин Акиндин, об упомянутых Св. отцах и изобразить — одних чудотворения, других исправления, третьих крепкое воздержание, иных послушание, еще иных прозорливость, как слышал я от твоего собрата, а от моего господина, епископа Симона. Но некоторым кажутся невероятными мои сказания по величию самых дел, а вина их неверования та, что они знают меня, Поликарпа, как грешника. Впрочем, если повелит твое преподобие, я напишу, сколько мой ум постигает и память пособит, хотя и неудачно будет, да оставим написанное будущим после нас пользы ради, как и блаженный Нестор написал в летописце о блаженных отцах: Дамиане, Иеремии, Матфие и Исакие, и как в житии Св. Антония вписаны жития их, хотя и кратко. Я скажу о прежде упомянутых черноризцах ясно, а не в тайне, как сказал уже о других: ибо, если я умолчу, то они останутся забвенными навсегда, и имена их не помянутся, как было до сего дня. Вот я сказал об них в 15-е лето твоего игуменства, а в продолжение 160 лет доселе не было им поминовения. Ныне только, по твоей любви, утаенное сделалось известным, и память любивших Бога присно чтится и восхваляется; потому, что они угодники его, и увенчались от него. И я, грешный Поликарп, исполняя твою волю, державный Акиндин, написал тебе это. Но и еще исповем тебе нечто о блаженном и преподобном отце нашем Григории Чудотворце…»

Другие рассказы Поликарпа, не имеющие подобных приложений в конце, имеют их в начале. Например, житие преп. Марка печерника начинается так:

«Мы, грешные, подражаем древним жизнеописателям, но они употребляли много труда, странствовали в пустынях и горах и пропастях земных, и одних из преподобных мужей, о которых писали, видели сами, а о других — об их жизни, чудесах и богоугодных делах слышали от прежде бывших отцов, и таким образом составили патерик, который мы, читая, наслаждаемся теми духовными словами. Я же, недостойный, и разума истины не постиг, и ничего такого не видел, а только последуя мною слышанному от епископа Симона, написал это твоему отчеству. Я никогда не обходил Св. мест, не видел ни Иерусалима, ни Синайской горы, дабы приложить что-нибудь к моей повести, как имеют обычай украшаться хитрословесники. Я же не хочу хвалиться ничем, как только Св. монастырем Печерским, и бывшими в нем Св. черноризцами, их житием и чудесами, которые воспоминаю с радостью: ибо и я, грешный, желаю молитвы тех Св. отцов…»

Св. Кирилл Туровский.

Отрывок из слова в первую неделю по пасхе, по переводу С. П. Шевырева.

«В минувшую неделю (т. е. воскресение) все изменилось: небом стала земля, очищенная Богом; обновилась тварь; не нарицаются уже богами стихии… Отселе ад не приемлет в требы младенцев закалаемых отцами; ни смерть не знает уже почести; престало идолослужение; не только спасен человеческий род, но и освятился Христовою верою. Христос один — жертва за всех. Перестал праздник субботе; царствует во днях неделя, день Воскресения. Увенчаем же, братие, царицу дней; принесем же ей драгоценные дары с верою; дадим по силе всякой что может: кто милостыню, беззлобие и любовь; другие девство чистое, и веру правую, и смиренно нелицемерное; иные пение псалмов, апостольское ученье, и молитву с воздыханием перед Богом… Все ветхое конец прияло, и стало новым: как видимое, так и невидимое. Ныне небеса просветились, совлекли с себя темные облака, как вретища, и светлым воздухом исповедают славу Господню; эти видимые небеса — символ небес разумных, или Сионской горницы, соединившей Апостолов. Солнце восходит красуясь и радуясь, землю согревает; так восстал из гроба праведное солнце Христос и спасает всех верующих. Луна уступила честь высшему светилу: ветхий закон — закону Христову. Зима языческого кумирослужения престола, лед Фомина неверия показанием ребр Христовых растаял. Весна красная — то вера Христова, оживляющая естество человека; бурные ветры — грехотвореные помыслы, покаянием претворенные в добро, возращают плоды душеполезные; земля естества нашего, приняв, как семя, слово Божие, рождает дух спасения. Новорожденные агнцы и юнцы бегут с веселием на поля к матерям своим, и пастухи играют в свирели: кроткие из язычников люди, — агнцы, кумирослужители неверных стран — юнцы, возвращаются к святой церкви и сосут млеко ее учения; пастухи — учители Христова стада: они молятся о всех и славят Христа Бога, собравшего волков и агнцев в единое стадо. Деревья распускаются… так мы были прежде древами дубравными, не приносили плода, а ныне привилася к нам вера Христова. Земледельцы, — ратаи слова, приводят словесных юнцов к духовному ярму, погружают крестное рало в браздах мысли, всыпают семя духовное и веселятся надеждами будущих благ. Реки полны вод, совершаются рыбные ловы: так Апостолы, испытав глубину Божия вочеловечения, обретают церковную мрежу, полную ловитвы. Трудолюбивые пчелы летят на цветы и творят медвяные соты: то иноки, которые в пустынях сами себя питают, удивляют ангелов и человеков, и готовят сладость людям и потребное церкви. Наконец, птицы — веселые лики всей церкви… На этот новый праздник Воскресения приносятся разные дары: от языков вера, от христиан требы, от иереев святые жертвы, от миродержителей боголюбная милостыня, от вельмож церковное попечение, от праведников смиренномудрие, от грешников истинное покаяние, от нечестивых обращение к Богу, от ненавидящихся духовная любовь. Войдем ныне и мы, братие, мысленно в Сионскую горницу, где собрались Апостолы и сам Иисус Христос…»

Отрывок из слова на Вознесение:

«На ту гору сам Христос Бог сегодня пришел, и собралися чины всех святых: соборы Праотцов, Патриархов множество, полки Пророков, лики Апостолов, толпы верных. Тут в небесах и на земле готовится торжество Вознесения. Собрались Ангельские силы и Архангельские воинства: одни приносят облака на крыльях ветряных для взятия от земли Христа Бога нашего; другие готовят престол Херувимский. Бог Отец ожидает Того, Кого в лоне Своем имел еще и прежде с Собою. Небеса веселятся, украшая свои светила, готовя их к тому, чтобы принять благословение от Творца, когда он с плотию Своею через их же врата на облака вознесется. Земля радуется, видя на себе Бога явственно ходящего, и вся тварь красуется, просвещаемая от Елеонской горы, которая святостью превзошла Синайскую. Началось песнословие небесное во славу Вознесения; сначала, как громы, раздаются голоса Пророков: вознесися силою твоею, Боже, поем и воспоем силы Твоя. За ними поют Ангелы; патриархи начинают песнь: се Бог наш возносится! Возглашают преподобные, велегласуют праведные. Давид, как старейшина ликов, уясняя песненные голоса, говорит: все языцы, восплещите руками, воскликнете Богу гласом радости, да взыдет Бог в воскликновении и Господь во гласе трубнем. Все голоса заключает Павел и Апостол, присущий также Вознесению не по времени последования сказаний новозаветных, но по вечной мысли тайны Христовой, так ясно открывшейся ему во всех событиях Спасителевой жизни».

«Иисус, произнеся слово утешения, воздвиг руки, благословил их и начал возноситься на небо; Апостолы поклонились ему, и светлое облако подняло его от очей их, и взошел Он на херувимах, и полетел на крыльях ветряных, и вознося с Собою души человеческие в дар Отцу Своему».

Воззвание к народу в заключении слова в неделю ваий:

«Излием, как миро на главу Его, веру и любовь нашу; изыдем любовью, как народы, в сретение ему; сломим гневодержание, как ветви; постелим ему как ризы добродетели; воскликнем молитвами и беззлобием, как младенцы; предъидем милостынями к нищим; восследуем смирением и постом, бдением и блаженным покаянием, и не погубим труда четырехдесятидневного поста, да и в наш Иерусалим внидет ныне Христос».

Начало слова на 5 неделю по пасхе:

«Я надеялся, друзья и братья, на всякую неделю собирать людей более на послушание божественных словес, а ныне прошло менее: если бы говорил я от себя: вы сделали бы хорошо, не приходя (в храм)… Я же возвещаю вам слово, читаю вам грамоту Христову. Когда кто приносит грамоту царскую или княжескую в город подвластным, не допытываются, каков по жизни принесший, богат ли он или беден, грешник ли или праведник; и со вниманием выслушивают только что читается, и заботятся о том, как бы чего не проронить… и если бесчинный человек произведет при том шум, то прогоняют его побоями, как пакостника. Если же для земного царя столько внимания, еще более вы должны оказывать внимание здесь, где Владыка Господь беседует с ангелами. Потому-то умоляю вас, пришедших сюда, — вразумляйте неприходящих, чтобы ходили в храм…»

Из заключения слова:

«Не понимаете, что поется? Научу вас и большему того, если станете внимать и учиться. Если же не будете внимательны, я умолкну, а вы будете осуждены за то, что имели учителя, да не внимали. Не для меня приходите в церковь, — я грешник, — но для евангельской проповеди и апостольскаго учения. Скажите мне, братия, если при восходе солнца станет кто-нибудь закрывать свои глаза с нежеланием увидеть свет и будет говорить: для меня мрак лучше света, — одобрите вы его, или же осудите? То же и слово учения. Божие слово называется в писании светом, при том таким, который выше всякого видимого света. Видимый свет озаряет плотские очи, а тот — душевные. Если бы раздавал я вам каждый день мед или пиво: не стали ли бы вы ходить даже без зова? Вы перегоняли бы друг друга. Но вот я раздаю слова Божии, лучшие золота и дорогих каменьев, более сладкие, чем мед и сот, и вы лишаетесь их, не приходя в церковь! Я порицаю и осуждаю тех, которые не ходят в церковь слушать слово Божие; но вас, приходящих, хвалю и благословляю» и проч.

Заключение молитвы на день воскресный:

«Надеясь на милость Твою, вопию к Тебе воплем сильным: вспомни, Господи, слова пречистых уст Твоих; Ты сказал: ищите и обрящете, просите и дастся вам. Не пришел Ты, Владыко, звать праведных, а грешников на покаяние, из них я первый. Против себя говорю о грехах моих: но если бы и молчал я, Ты знаешь их. Приими меня, премилостивый, как разбойника, мытаря, блудницу, блудного сына. За тех все отчаялись, а Ты принял их, и сотворил жителями рая. Прими и мое покаяние, недостойного раба Твоего, Господи Иисусе Христе! Очистивший прокаженных! очисти скверны души моей; будь мне помощником, огради меня силою креста твоего, утверди Св. Духом Твоим, прогони борющихся со мною. Пусть уста мои вещают великую милость Твою, что Ты — помощник в скорби моей. Спаси, Господи, раба Своего благоверного князя, и помилуй всех христиан, молитвами Богородицы и всех святых. Ты Бог наш, и тебе с умилением поклоняемся; все небесные силы хвалят Тебя, Отец, Сын и Дух Св., ныне, всегда и во веки веков, аминь».

Слова из Златой цепи, неизвестного проповедника[27]