СУЗДАЛЬСКОЕ ИЛИ ВЛАДИМИРСКОЕ (НА КЛЯЗЬМЕ) КНЯЖЕСТВО

ЧАСТЬ IV

В 1208 году пришел Лазарь, Всеволодов муж, из Владимира, и повелел убить Олексу Сбыславича, — и убили его без вины на Ярославле дворе. Разительное доказательство Всеволодова самоуправства, которое смиренный Новгород должен был вытерпеть беспрекословно. Святая Богородица плакала на другой день у Святого Иакова, замечает летописец.

Вскоре по отбытии Константина, мать его, великая княгиня, одержимая жестокой болезнью в продолжение восьми лет, почувствовала приближение кончины и изъявила желание постричься. Великий князь Всеволод, Георгий, его любимый сын, дочь Верхуслава, приехавшая из Киева погостить у родителей, епископ Иоанн и Симон игумен, отец ее духовный, все бояре и боярыни, духовенство и горожане, проводили ее до монастыря, ею основанного, со многими слезами, «зане бяше до всех преизлиха добра». Великая княгиня наречена в монастыре Марией, и, прожив только восемнадцать дней, была погребена там, оплаканная семейством и городом.

Между тем, на юге произошли перемены: Роман, целовавший крест вместе с прочими князьями, не только выгнал Рюрика, но и постриг его. Вскоре он погиб в походе на ляхов (1205), и Рюрик сел на киевский стол, но тут явился ему новый враг, Всеволод черниговский, сын Святослава, который, унаследовав Чернигов после Игоря Святославича, принялся за воплощение мысли, занимавшей некоторое время его деда (Всеволода): изгнать Владимирово потомство из Руси. Он отнял Киев у Рюрика и потом выгнал Всеволодова сына из Переяславля, сказав ему: «Иди к отцу своему в Суздаль, а Галича не ищи под моей братьей (его избирали перед тем галичане); если же ты не уйдешь добром, то я приду на тебя ратью». Молодой Ярослав, которому судьба предназначила много превратностей, должен был повиноваться и просил у него пути, на чем тот целовал крест. Несколько раз Киев переходил из рук в руки у Всеволода с Рюриком, пока, наконец, великий князь суздальский решил положить конец междоусобию, сжалившись о том, что Ольговичи с половцами разоряют землю Русскую.

«Разве им одним отчина Русская земля, сказал он, а нам разве она не отчина? Хочу пойти к Чернигову: как нас управит с ними Бог». Он послал за своим сыном Константином, который, собрав новгородцев, псковичей, ладожан, новоторжцев, прибыл к нему в Москву; рязанские и муромские князья также должны были придти (1207).

Послушные зову, они немедля снарядились и пошли на соединение с ним по крутому берегу Оки. Вдруг Всеволод, уже встреченный в Москве сыном Константином с новгородцами, узнает, верно или нет, что «они идут к нему на льстях, свечавшись с врагами его Ольговичами». Он решил прежде всего покончить с ними и от Москвы повернул назад к Коломне. Дойдя до Оки, великий князь остановился шатрами на пологом берегу. В тот же день подоспели и рязанские князья: Роман, который тридцать лет сидел у него в темнице, Святослав, изменивший ему в Пронске, с двумя сыновьями, и еще четверо племянников, сыновей Игоря и Владимира. Поцеловав их, Всеволод велел им сесть в шатре и послал к ним князя Давыда муромского и мужа своего Михаила Борисовича. Долго ходили эти посредники между князьями, «оным клянущимся и ротящимся», что злого умысла у них никакого не бывало, как вдруг двое из них, «братичичи, а им своя», Глеб и Олег Владимировичи, явились обличителями. Когда великий князь услышал, что истина установлена, то велел взять их вместе с думцами (несчастное семейство, несшее из рода в род измены и казни), и вести во Владимир, а сам пошел к Пронску через Оку. Михаил Всеволодович, услышав, что стрыи его взяты, а на него рать идет, бежал в Чернигов к тестю. Проняне приняли к себе Изяслава Владимировича, третьего брата «обличителей», или, как называет их Новгородская летопись, «клеветников», и затворились в городе. Великий князь прислал к ним Михаила Борисовича смирить их, но они, надеясь на крепкие стены, решили защищаться. Суздальцы приступили со всех сторон, отвели воду. Проняне бились изо всех сил и по ночам выходили за водой. Великий князь велел, наконец, стеречь с оружием день и ночь и распределил всех князей, кому стоять против каких ворот и биться: сыну Константину с новгородцами и белозерцами против одних ворот на горе, Ярославу с переяславцами против других, Давыду с муромцами против третьих, а сам, с сыновьями Юрием и Владимиром, и при них рязанские Глеб и Олег Владимировичи за рекой с поля половецкого. Проняне все-таки бились, уже выходя из города «не для брани, а для жажды водной»: многие люди умирали даже в городе. И у осаждавших оказался недостаток в продовольствии; надо было послать «по корм к ладьям на Оку». На ладьи напал тогда Роман Игоревич, выйдя из Рязани со своим полком. Всеволодов полк, к которому приставлен был Олег Владимирович, быстро двинулся к ладьям на помощь. Рязанцы, оставив ладейников, выстроились и сразились. Олег победил Романа и возвратился к Пронску к великому князю с победой. Три недели длилась осада и, наконец, проняне сдались. Всеволод смирил их, посадил у них Олега Владимировича, а сам пошел под Рязань, сажая своих посадников по всем городам. Когда он был у Доброго и наутро хотел переправиться через Проню, рязанцы прислали к нему гонца с поклоном, моля, чтобы он не подходил к городу, епископ Арсений слал одного за другим послов, молясь, чтобы он не шел далее: «Князь великий! Не опусти мест честных, не пожги церквей святых, в них же жертва Богу и мольба за тебя совершается. Мы исполним теперь всю волю твою, все, чего ты хочешь». Всеволод отошел к Коломне. На устье Мерьской, на пути к Владимиру, его догнал сам епископ с мольбой и поклоном от всех людей.

Рязанцы, сдумавше, послали своих князей с княгинями к великому князю во Владимир.

Всеволод в следующем году (1208), уже считая Рязань своей, послал своего сына Ярослава на стол, а рязанцы, «лесть имуще к нему, хотя целовали крест, но не управили, изымали людей и сковали; других изморили, в погребах засыпавше».

Тогда Всеволод собрался вновь и пришел к Рязани. Ярослав вышел к нему и целовал его с радостью. Рязанцы все еще говорили «буюю речь по своему обычаю и непокорству». Великий князь велел всем людям выйти из города с добром, а другие говорят, что он вызвал их к себе лестью, и, когда все вышли, велел зажечь город, послав к городу полки; оттуда пошел он к Белгороду и также велел его зажечь. Потом, взяв всех рязанцев и епископа их Арсения, со всеми своими полками и сыном Ярославом возвратился во Владимир и распределил колодников по городам.

(Михаил Всеволодович, бежавший из Пронска, и Изяслав Владимирович, заступивший его место, приходили было воевать около Москвы, но были прогнаны, побежденные сыном великого князя Юрием.)

Оставив намерение идти на Чернигов, после получения известия оттуда об успехе Рюрика, вновь занявшего Киев (1207) Всеволод отпустил новгородцев домой, одарил их и возвратил им прежние законы, уставы старых князей, чего всегда желали новгородцы, сказав, как прежде: «Кто вам добр, того любите, а злых казните».

Может быть, последнее действие Всеволода (умерщвление Олексы Сбыславича) возбудило особенное раздражение в Новгороде, и осторожный великий князь хотел своими ласками сгладить произведенное тягостное впечатление. Впрочем, это были только слова, как и прежде, ибо Всеволод все-таки прислал князем младшего сына, малолетнего Святослава, со своими мужами, а Константина оставил у себя, дав ему Ростов. Ясно, что влияние осталось прежнее.

В это время Всеволод находился на верху своего могущества и значения: Новгород находился почти в его власти, Рязань была покорена, киевский князь обязан ему своим столом, на который и был его мужами посажен, черниговские обратились перед тем с повинной головой, Галич признавал его покровительство.

Всеволод везде на Руси делал, что хотел. Противников не было. Ослушаться, казалось, не мог никто.

И в это самое время князь самого незначительного Смоленского удела, Мстислав Мстиславич торопецкий, осмелился объявить себя его противником. Услышав о притеснениях великого князя суздальского и о негодовании новгородцев, сам назвался к ним в князья, чего никогда прежде ни с кем не случалось. Из своего Торопца пришел он в Торжок, заковал посадника; изгнал дворян Святославовых, захватил имущество, все, до чего дошла рука, и послал сказать новгородцам: «Кланяюсь Святой Софии, гробу отца моего и всем новгородцам. Я слышал про насилье к вам от ваших князей, и мне жаль стало моей отчины — я пришел к вам». Новгородцы обрадовались и послали за ним с великой честью, а Всеволодова сына Святослава засадили на Владычнем дворе с мужами его, «пока будет управа с отцом». Мстислав пошел со всем полком на Всеволода (1210).

Всеволод выслал на него Константина с братьями, как вдруг переменил все намерения и прислал ему сказать: «Ты мне сын, а я тебе отец, пусти ко мне Святослава с мужами, и все, еже зяседел, исправи — я освобожу гостей и товары их». Мстислав отпустил сына и мужей его. Всеволод — гостей новгородских с их товарами.

Надо удивляться, каким образом Всеволод мог так легко перенести полученное оскорбление: разве что он хотел выручить скорее сына, во что бы то ни стало, и отлагал отмщение до другого времени, более благоприятного?

Как бы то ни было, Новгород на эту пору совершенно освободился из-под его влияния. Обстоятельства изменились в ущерб могущественному князю суздальскому и в прочих областях русских, и, наконец, дома.

В 1209 году великий князь Всеволод, уже в старости, женился во второй раз, взяв за себя полоцкую княжну Васильковну.

Он послал в Ростов за старшим сыном Константином, у которого было уже два сына (Василий, род. 1209 г. и Всеволод, род. 1211 г.), давая ему после своей смерти Владимир, а Ростов Юрию. Константин, узнав о таком решении, отказался ехать к нему и требовал себе Ростов вместе с Владимиром. Отец послал за ним во второй раз и получил тот же отказ и то же требование. Разгневанный Всеволод решил лишить старшего, непослушного, доселе любимого сына Константина великого княжества. Он созвал со всех волостей и городов бояр, игуменов, попов, купцов, дворян и всех людей, епископа Иоанна, — новое явление, — и завещал Владимир своему сыну Юрию (женатому за год на Всеволодовне, дочери Чермного, 1210 г.) подчинил ему всех братьев и всех водил к кресту. Все люди целовали крест на Юрия, Константин же «воздвиже брови своя с гневом на братью свою, а более всех на Юрия».

Таким образом, великий князь суздальский увидел в этой братней распре начало того зла, той болезни, которая расстроила, ослабила и привела к гибели все русские княжества; таким образом, перед его глазами начались междоусобия, приготовившие Суздальскому княжеству из-за роста числа князей одинаковую участь с участью древнейших княжеств, оказалось, что сила его была также случайной, временной, как Андреева, Мономахова, и зависела от его личности, равно как от стечения счастливых обстоятельств, не заключая в себе ничего прочного, несмотря на наружный блеск и великую славу. Всеволод достиг своей цели только для того, чтобы на верху своего могущества, когда желать ему ничего не оставалось, увидеть разрушение своего здания, столь же легкое, скорое, как было и разрушение братнего здания, увидеть на старости, при смерти, открывшейся внезапно и неожиданно, под его ногами, источник зла, который грозил его потомству тем же наводнением, в котором потонули князья южной Руси.

Он недолго пережил свое огорчение и скончался 14 апреля 1212 года, имея с лишком шестьдесят лет от роду. Летописец так изображает его свойства: «много мужествовав и дерзость имев, на бранех показав, украшен всеми добрыми нравы злыя казня, а добросмысленныя милуя: князь бо не туне меч носит, в месть злодеем, а в похвалу добро творящим… судя суд истинен и нелицемерен, не обинуяся лица сильных своих бояр, обидящих меньших, и работящих сироты и насильствующим».

Всеволод оставил многочисленное семейство, по которому и прозывается он в Родословных книгах: Большое гнездо.

Сыновья его: Константин (род. 1185), Георгий (род. 1187), Ярослав (род. 1191), Владимир (род. 1192), Святослав (род. 1196), Иван (род. 1198), Борис (род. 1187), и Глеб, скончались в младенчестве, первый в 1188, последний в 1189 г. Дочери: Всеслава замужем (1186) за Ростиславом Ярославичем черниговским, Верхуслава за Ростиславом Рюриковичем киевским (1187), Елена, сконч. в 1203 г., Пелагея-Сбыслава, четвертая дочь, род. 1180 г.

Памятниками Всеволодова княжения остались во Владимире: Собор Св. Димитрия, основанный им в честь своего ангела. Он успел приобрести для этого собора гробовую доску от Св. Димитрия Селунского, вместе с сорочкой святого мученика, что было поводом к великому торжеству во Владимире в 1187 году.

Монастырь Рождественский (1192–1196), где до времени Петра I почивали мощи Св. Александра Невского.

Всеволодом были поставлены многие церкви и в других городах его княжества: в Суздале Святой Богородицы, «яже бе опадала старостью и безнарядьем».

Крепости построил он в старом Городце Остерском близ Киева, в Переяславле, в Суздале (срублен град 1190) и во Владимире (1194).

Не успели братья опустить тело своего отца, великого князя Всеволода, в могилу, как начались распри. Великий князь владимирский уже не мог думать ни о Новгороде, ни о Киеве, ни о каком значении перед прочими князьями, а разве только о том, как удержать за собой столицу, угрожаемую соперниками.

Первым делом Георгия было отпустить рязанских князей с их людьми и епископом Арсением.

Между тем, старший брат Константин готовился к войне в своем Ростове.

К нему пришел брат Святослав. Чтобы предупредить их, Георгий, собрав полки, пошел с остальными братьями к Ростову.

Князья помирились, но ненадолго. Владимир бежал от Георгия к Константину, который дал ему, вызванному с Волока, Москву, а Святослав бежал от Константина к Георгию, который дал ему Юрьев Польский.

В следующем году (1213) новая война, набеги и опустошения (Константин около Костромы, Георгий около Ростова) и примирение. Владимира Георгий вывел из Москвы и дал ему Переяславль Русский.

Два года прошло в покое; но вражда между братьями не утихала, и первый представившийся случай ее обнаружил: их третий брат Ярослав призван был на стол в Новгород и действиями самоуправства, жестокими поступками, вывел граждан из терпения. Мстислав, прежний любимый князь, явился к ним на помощь. Он начал войну против Ярослава, который ушел перед тем в Торжок, захватив с собой многих знатных новгородцев, и держал несколько посольств, присланных за ним из Новгорода, а также и всех новгородцев, попавших ему в руки. Мстислав, оставляя Ярослава в Торжке, решил идти к Переяславлю, в надежде на помощь брата Ярослава, Константина, в чем и не ошибся. Константин ростовский присоединил к нему свои полки. Ярослав из Переяславля ушел во Владимир к брату Георгию.

Новгородская война приняла другое значение. Междоусобие перенеслось в пределы Суздальского княжества, до того почти не задетого войнами. Дело пошло не об одной выручке новгородских мужей и ссоре между Мстиславом и Ярославом, а о столе великого княжества: кому сидеть — старшему Константину, имевшему право, или младшему Юрию, которому отдал отец.

И Юрий, почувствовав это, поднял всю свою силу — и суздальцев, и муромцев, и бродников, и городчан, «было согнано и до поселей и до пешцев». Нечего говорить, что и Ярослав вывел все свои полки с захваченными новгородцами и новоторжцами; младшие братья также. У Юрия стягов было 13, а труб и бубнов 10. Константин со всеми своими полками был при Мстиславе. «Оле страшно чудо и дивно, братья, восклицает летописец, дети шли на отца, брат на брата, рабы на господина, а господин на рабов».

Во Владимирском княжестве, на севере, начинались те же междоусобия, что были и на юге между князьями киевскими, черниговскими, галицкими и прочими.

Полки сблизились.

Ярослав и Юрий стояли на реке Кзе, а Мстислав и Владимир с новгородцами поставили своих близ Юрьева; Константин дальше, на реке Липице. Решительный час наступил.

Как ни смел и запальчив был Мстислав, однако, увидев полки Юрия и Ярослава, счел, что силы у них далеко не равны, и запросил мира. Он послал Лариона сотского к своим противникам сказать князю Юрию: «Кланяемся. Обиды нам с тобою нет, обида нам с Ярославом». Князь Юрий отвечал: «Брат Ярослав и я едино есмя». Князю Ярославу посол сказал от Мстислава: «Пусти мужей новгородских; что зашел волости Новгородской, Волок, вороти и мир с нами возьми; крест нам поцелуй». Ярослав отвечал: «Мира не хочу, мужи у меня, а вы далеко зашли и попали, как рыба на сухо».

Ларион принес ответ того и другого брата своим князьям. Тогда они послали к обоим братьям вместе последнюю речь: «Братья княже Юрий и Ярослав! Мы пришли не на кровопролитье. Не дай Бог крови творити. Управимся так. Мы все один род. Отдадим старейшинство князю Константину. Посадите его во Владимире, и вам Суздальская земля вся». Князь Юрий отвечал: «Скажи братье моей, князьям Мстиславу и Владимиру — вы пришли, так и уйдите, куда хотите. Если отец не смог помирить меня с Константином, то вам нечего браться за то. А брату Константину молви: переможешь нас, тебе вся земля».

Так надеялись Юрий и Ярослав, видя свою силу, что не хотели слушать о мире, — и начали пировать в шатре со своими боярами. Веселье было шумное. Только и речей, что о предстоявшей битве. Почти все не сомневались в победе, но было и другое мнение. Один боярин сказал Юрию и Ярославу: «А лучше бы, князья, вам помириться и отдать старейшинство князю Константину. Меньшая братья в вашей воле, и спорить с вами не будут. Подумайте о том, что при наших полках нет Ростиславова племени, мудры те князья, и рядны, и хоробры, а каков Мстислав Мстиславич в том племени, вы сами ведаете: дана ему от Бога храбрость изо всех! И мужи их, новгородцы и смольняне, дерзи к бою. А, господина, гадайта?» Не люба была эта речь князьям Юрию и Ярославу. Зато другие говорили: «Князья Юрий и Ярослав, не опасайтесь! Не было того ни при отце вашем, ни при деде, ни при прадедах, чтобы вошел кто ратью в сильную землю Суздальскую и вышел из нее цел. Хотя бы вся Русская земля наступила, — и Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, и то не успели бы ничего против нашей силы, а нынешние полки, да мы седлами их закидаем». Такие слова нравились князю Ярославу, и он, жестокого сердца, обратясь к боярам и первым людям своим, сказал: «Пришел бы товар в руки, вам все — кони, брони, порты, только не брать никого живого; кто возьмет, тот сам будет убит. Хоть бы золотом у кого было шито оплечье, все равно, убивать; кто утечет из полка, не убит… поимаем… вешать, либо распинать. Чтоб не осталось ни одного в живых. А о князьях, что попадутся к нам в руки, мы рассудим после».

Потом князья отпустили людей и остались одни, — начали делить города между собой. Князь Юрий заключил: «Мне, брат князь Ярослав, Владимирская земля и Ростовская, тебе Новгород, а Смоленск брату Святославу; Киев отдать черниговским князьям, а Галич вам же». Они поцеловали крест между собой, и написали грамоты, которым следовать.

А что происходило в Мстиславовом стане? Там не было такой надежды и веселья; напротив, сомнение колебало сердца. Братья опасались больше всего, чтобы Константин, испугавшись, не изменил им. Долго толковали они между собой, и, наконец, привели его снова к кресту, потом начали готовиться к бою и, велев затрубить в трубы и кликнуть во всех полках, двинулись к Липицам, куда вызывали их противники.

А суздальцы ночью отошли от Липиц через овраг на гору Авдову. Мстислав, Владимир, Константин и Всеволод поставили свои полки на горе Юрьевой, под которой протекал ручей Тунег. Они послали еще раз к Юрию трех мужей просить мира, «а если не дашь мира, то отступи дальше на ровное место, и мы перейдем на вашу сторону; или мы оборотимся назад к Липицам, а вы станете на наше место». Юрий отвечал: «Ни мира не беру, ни отступаю; вы прошли столько земли, — через этот ли овраг не переберетесь». Суздальцы надеялись на свое укрепление: гора была оплетена плетнем, «осована кольем», на случай ночного нападения.

Похолодало, подул сильный ветер: князья послали было свою молодежь против Ярославовых людей, но как-то не жарко схватились они, бились целый день до ночи, и безрезультатно.

Среди опасений, в нерешимости, пришла им в голову новая мысль — идти прямо к Владимиру, оставленному без защиты. Не трогая полков, они «начали доспевать в станах». Противники, заметив движение, подумали, что они хотят бежать, спустились было с горы, но те повернулись и опрокинули суздальцев. Между тем, подоспел Владимир псковский из Ростова.

Константин отговорил идти на Владимир: «Если мы пойдем мимо них, то они возьмут нас в тыл, а другое дело: мои люди к бою не дерзки, разойдутся по городам». «Так пойдем на них прямо, братья Владимир и Константин, воскликнул Мстислав, которому уже становилось скучно среди этой неизвестности и нерешимости, гора нас не победит, и гора нам не поможет». Это было 21 апреля, в четверг, на второй неделе по Пасхе.

Полки выстроились: Владимир смоленский встал на фланге против Ярослава, возле него Мстислав и Всеволод с новгородцами перед Юрием; Владимир псковский с псковичами, а за ним Константин с ростовцами, лицом к младшим братьям.

Мстислав и Владимир так воодушевляли своих воинов: «Братья, мы вошли в землю сильную: станем крепко. Назад оглядываться нечего; побегше не уйти! Позабудем же дома, жен и детей. Двух смертей не бывать, одной не миновать. Биться будем, кто хочет пеший, кто хочет на коне». Новгородцы закричали: «Не хотим измрети на конях, но как отцы наши на Колокше будем биться пеши», — соскочили с коней, сбросили с себя платье, разулись, — и кинулись вперед пешие. Мстислав был тому очень рад. Смольняне также бросились пешие. За ними князь Владимир послал своего мужа Ивора Михайловича с полком, а сами князья и воеводы следовали сзади на конях.

Передние, не дождавшись никого, с криком и воплем ударили на Ярославовых пешцев. Те не выдержали первого напора, подались назад, а эти за ними, — бьют, подсекают стяг Ярославов, — и вот подоспел с полком Ивор, под которым в овраге споткнулся было конь, и он едва выбрался оттуда… вместе досекаются они до другого стяга Ярославова… здесь завязывается жаркая схватка, а князья еще не доехали. Мстислав видит издали опасность… он не утерпел. «Не дай Бог, брат Владимир, выдать добрых людей», кричит он брату и пускается во весь опор на противников сквозь свою пехоту. Полк его за ним. За ним и Владимир со смольнянами, Всеволод Мстиславич с дружиной. Ударили и Владимир с псковичами, и Константин с ростовцами. Мстислав впереди. Ничто противостать ему не может. Все перед ним уклоняются, все пятятся. Три раза без сопротивления проехал он сквозь полки Ярославовы и Юрьевы, сек топором тех, кто попадался ему на дороге. Кого доставала его рука, тот уже не поднимался с места. Владимир не отставал от Мстислава. И такой крик поднялся от живых, а стон от раненых, что в городе Юрьеве было слышно. Враги, ошеломленные от ударов, объятые страхом, пустились бежать по всем дорогам, кто в ближний город, кто во Владимир, кто в Переяславль.

А Юрий еще держится против брата Константина. Вражда у них закоренелая. Им сеча на жизнь или смерть. Победителю стол великого княжества, побежденному нет надежды и на кусок хлеба. Ему терять больше всех. Он держится. Брат Ярослав, виновник войны, уже стоит возле него, помогает…

Между тем, Мстислав и Владимир прорвались до Ярославова стана. Все его войска разбежались: Мстислав закричал: «Братья-новгородцы! Не стойте к товару, прилежите бою, чтобы не воротились они, образумясь. Тогда они ведь измятут нас!» И новгородцы стали крепко, а смольняне принялись грабить обоз, — но никто не возвращался. Сеча продолжается только на другой стороне, да и там уже недолго.

Юрий, видя «полки пожинаемые везде яко класы на ниве», видя войска Ярославовы сбиты, наконец смутился… еще несколько ударов… страх запал в сердце, и он в отчаянье повернул своего коня в сторону, брат Ярослав в другую; они поскакали без памяти…

Трех коней загнал Юрий дорогой, — и прискакал во Владимир на четвертом в одной сорочке. Рати сошлись в час обеда, а он прискакал во Владимир о полудне. Вот как он гнал! Во Владимире оставались только жены и дети, чернецы и попы. Завидя скачущего ратника, они обрадовались, подумав: наши одолевают, посол от князя! А как узнали, что это был сам князь Юрий, то ужас сковал на всех. Юрий в беспамятстве кричал еще издали: «Твердите город, твердите город», и начал ездить около стен и распоряжаться. К вечеру прибежали многие с битвы, кто раненый, кто нагой, полумертвый — и поднялся в городе плач вместо жданного веселья…

Поутру князь созвал людей. «Братья-владимирцы, сказал он жалобно, затворимся в город. Может быть, Бог даст, мы отобьемся». «Княже Юрий, отвечали люди, с кем затвориться нам? Братья наши избиты, а другие изоиманы. Остальные прибежали без оружия. С кем же мы станем?» Князь Юрий сказал: «Все это знаю, но не выдайте меня брату Константину, ни Мстиславу, ни Владимиру, чтобы я вышел из города по своей воле». Владимирцы обещали.

А что происходило с Ярославом? Как Юрий во Владимир, так Ярослав прискакал в Переяславль на пятом коне, загнав четырех. Но ему мало было первого зла, замечает летописец, ему мало было крови, пролитой в Новгороде, Торжке, на Волоке: в сердцах, велел он перехватать всех новгородцев и смольнян, которые пришли с товарами в землю его, и запереть кого в погреб, кого в тесную избу, кого в гридницу, — полтораста их в одну ночь задохнулось; только пятнадцать человек смольнян, посаженных отдельно, остались в живых.

Возвратимся к победителям, или, лучше, к победителю, потому что он, Мстислав, один, крепкой своей рукой, доставил победу над неприятелем, который был их во много раз сильнее.

Не уйти бы Юрию и Ярославу, говорит летописец, если бы Мстислав захотел их преследовать, и он в тот же день занял бы Владимир. Но, милостивое племя Ростислава, князья не хотели гнаться и остались на месте побоища. На другой день тихо подошли войска к Владимиру и остановились перед стенами. Князья объехали стены кругом, высматривая, с какой стороны его занять. Ночью загорелся княжий двор. В суматохе легко было напасть на город и ворваться; так и хотели новгородцы, но великодушный Мстислав не пустил; его примеру последовал и Владимир, не позволив на другую ночь, во вторник, смольнянам воспользоваться новым общим пожаром города, со второго часа ночи до света. Юрий выслал к князьям с челобитьем: «Не ходите на меня теперь, а заутро я сам выйду из города».

Поутру рано выехал князь Юрий с двумя братьями, поклонился князьям Мстиславу и Владимиру и сказал: «Братья, вам челом бью! Вам живот дати и хлебом накормити, а брат мой Константин в вашей воле, он не будет спорить о том, что вы обо мне положите».

Мстислав и Владимир держали совет и отдали старшему Константину стол великого княжества, а Юрию Радилов городец, куда тот немедля и отплыл в ладьях с женой и своими людьми. Оставляя свой любезный Владимир, он зашел в собор и, ударив челом у отчего гроба, плачущий, сказал: «Суди Бог брату Ярославу — до чего он меня довел». А Константин въехал во Владимир, встреченный духовенством и всеми людьми, одарил князей и бояр на радости многими дарами и привел владимирцев к кресту.

Ярослав, между тем, затворился в Переяславле, «пребывая в злобе и дыша гневом». Он не хотел покориться, надеясь выдержать осаду. Но недолго продолжалась его надежда. Мстислав не думал оставить дела незавершенным. В пятницу, на третьей неделе по Пасхе, двинулись его рати к Переяславлю… и дрогнул Ярослав! Увидя, что как-нибудь дело кончиться не может, начал высылать послов навстречу князьям, молясь о мире. Князья шли вперед, не слушая его речей.

Во вторник поутру выехал он сам и, как ни тяжело было его гордому сердцу, ударил челом князю Константину: «Господине! Делай со мною что хочешь. Не выдавай меня только отцу моему князю Мстиславу, ни князю Владимиру, а накорми хлебом сам, как тебе угодно».

И князь Константин исполнил его желание, примирил его с тестем, велел освободить новгородских мужей, бояр, купцов, возвратить их имение, отказаться от волостей. Не доходя еще Переяславля, князья договорились между собой.

В среду на Преполовенье они пришли к городу. Ярослав одарил князей и воинов многими дарами. Мстислав принял дары, но в город въехать не захотел, а потребовал к себе только дочь, жену Ярославову, а также оставшихся в живых новгородцев, и расположился станом за городом. Князь Ярослав несколько раз присылал к тестю с мольбой о своей княгине, но Мстислав оставался непреклонным. Напрасно Ярослав говорил: «Мало ли какие ссоры бывают между князьями. Я виноват, и крест меня убил», но Мстислав никак не хотел отпустить к нему дочери.

Константин сел на стол великого княжества, принадлежавший ему по старшинству. Ему, набожному и благочестивому, северная сторона обязана основанием знаменитых церквей, преимущественно в любимом им Ростове, Ярославле, Владимире. Во Владимире принесение епископом полоцким мощей Логина сотника и Марии Магдалины, положенных в соборе Димитриевом, подало повод к великому торжеству церковному и народному.

Добрый от природы, он примирился вскоре с братом Георгием, которому еще при отце не хотел уступать любимого Ростова, и после спорил о старейшинстве. Он призвал его из Радилова городка с Симоном и боярами и сказал ему: «По животе моем Владимир тебе, ныне возьми себе Суздаль».

Брат Владимир, возвратившийся из Руси, получил еще прежде Стародуб.

Своим малолетним сыновьям он дал уделы: Васильку Ростов, и Всеволоду Ярославль.

Летописец приписывает ему следующее наставление: «Чада моя возлюбленная! Будьте в любви между собою, Бога бойтеся, заповеди соблюдайте, примите мои нравы, что видели меня творяща, нищих и вдовиц не презрите, церкви не отлучайтесь, иерейский и монашеский чин почитайте, книжного поученья слушайтесь, слушайтесь старших, что вас на добро учат, потому что вы еще в младоденстве. Чувствую, что я должен умереть скоро, поручаю вас брату и господину Георгию, который заступит для вас мое место».

Действительно, он скончался в следующем году (1217), на Сретенный день. Предание приписывает ему особенную любовь к образованию и собиранию книг. Епископ Симон торжественно положил его тело возле Андреева, в храме Владимирской Богоматери. Весь народ собрался на его погребение. Княгиня Константиновая постриглась над его гробом и прожила не больше двух лет после своего мужа.

Георгий занял тогда великокняжеский стол.

Во владениях, принадлежавших одному Андрею и одному Всеволоду, теперь уже стало семь князей: братья — Ярослав княжил в Переяславле, Святослав в Юрьеве, Владимир в Стародубе, Иван… племянники Василько в Ростове, Всеволод в Ярославле. Они жили, впрочем, довольно дружно, хоть и не без временных неудовольствий, и слушались старшего брата, который был сильнее их всех.

Княжение Георгия примечательно распространением пределов Руси на восток, куда проложили путь еще первые князья: Юрий, Андрей и Всеволод, еще перед кончиной посылавший своего оруженосца Козьму Ратшича, который взял Тепру. Несколько раз его полки ходили на мордву и на болгар.

В 1220 г., в отмщение болгарам, которые за год приходили на Устюг, взяли его обманом и нападали на Унжу, Георгий посылал на них свои полки с братом Святославом, к которому присоединились полки переяславские от Ярослава, ростовские от Василька, муромские с молодыми своими князьями. Воеводой был поставлен Еремей Глебович. Ополчение собралось на Волге, в устье Оки, и в ладьях поплыло вниз. От Исад против болгарского города Ошля вышло оно на берег и двинулось лесом. Болгары встретили их на конях, выстрелили раз и вернулись в город, где и заперлись. Острог около города был укреплен дубовым тыном, за ним два оплота, между которыми насыпан вал. По тому валу скакали воины и стреляли из-за тына. Святослав устремился к городу, отрядил вперед людей с огнем и секирами, за ними лучников и копейщиков. Передовые подрубили тын, рассекли оплоты и зажгли. Болгары побежали в город, наши вслед и зажгли город. Дым поднялся к небу, и вдруг ветром потянуло его от города на полки Святослава. От дыма и зноя, без воды, воинам стало невтерпеж, и Святослав велел всем отступить и отдохнуть. Отдохнув, Святослав сказал: «Пойдемте, братцы, с поветру, на другую сторону».

Полки обошли город. Князь воскликнул: «Братцы и други! Сегодня нам на долю добро или зло, примемся крепко», — и бросился к городу впереди всех. Воины поскакали за ним, подрубили тын, рассекли оплоты, и с этой стороны зажгли. Болгары бросились бежать. Полки за ними; ветер разносил пламя повсюду. Город загорелся со всех сторон, послышались там стоны и вопли. Князь болгарский выбежал другими воротами и спасся на конях с остатком дружины. Что выбежало за ним пешцев, то все были побиты. Женщины и дети взяты в плен. Другие сгорели в городе. Иные предали себя смерти сами. Святослав дождался, пока весь город сгорит, некоторые из воинов сунулись было в город, но едва спаслись от огня. После взятия Ошля, 13 июня, Святослав вернулся к ладьям и поплыл вверх по Волге. Болгары из великого града и прочих городов, услышав о разорении Ошля, собрались с князьями своими на берег, кто на конях, кто пешие. Князь велел полкам своим «оболочиться в брони, наволочить стяги и, бьюще в бубны, трубя в трубы и сопели», проплыли они мимо несчастных, которые, видя своих соотечественников, уводимых в неволю, кто отца, кто детей и родных, прощались с ними, плача и рыдая. В устье Камы пришел к ним Вячеслав Добрынич с ростовцами и устюжанами, посланный прежде Васильком из Устюга воевать по Каме. Они также привезли много пленников и добычи. Святослав послал весть брату Георгию о счастливом окончании похода. Дойдя до Городца, он вышел из ладей и отправился к Владимиру на конях. Георгий встретил ополчение в Боголюбове, на реке Сурамле, и «сотворил брату и рати во Владимире учреждение велие по три дни, одарил всех, начиная с брата, дарами многими, золотом, серебром, порты разноличными, поволоками, аксамитами, белью, коньми, оружием каждого по достоинству».

Зимой болгары прислали послов к Георгию просить мира. Он не согласился на их просьбу и начал готовиться к новому походу, велел Васильку идти на Городец, и вслед за ним сам отправился в путь. Когда он был на Омуте, пришли вторые послы болгарские с челобитьем. Великий князь не слушал их, продолжал путь и достиг Городца, где присоединился к нему и племянник Василько. Послы оповестили своих, что князь уже в Городце, мира не дает, но хочет опять идти на них; болгары послали третьих послов с мольбами и дарами великими. Георгий принял их, постановил быть миру, как стоял при отце его Всеволоде и деде Георгие и отправил мужей своих приводить их к клятве по их закону.

В следующем (1221) году для утверждения своей власти на востоке, Георгий поставил, при слиянии рек Оки и Волги, Новгород Нижний.

Новгород, освободившийся с помощью Мстислава из-под ига Всеволодова, под конец его жизни, почувствовал опять свою зависимость от владимирских князей, и после Мстислава, избирая к себе на стол князей смоленских и киевских, обратился, наконец, к великому князю суздальскому Георгию, послал к нему владыку Митрофана, посадника Ивана и старейших мужей просить у него сына, — и он дал им (1222) Всеволода, на всей, впрочем, воле новгородской; в том же году прислал им брата Святослава в помощь против чуди. Но Всеволод оставался у них недолго, и на ту же зиму бежал от них тайно ночью со всем своим двором, может быть, из ложного страха. Опечаленные новгородцы опять послали к Георгию своих старейших мужей: «Если тебе неугодно, сказали они, держать Новгород сыном, то дай нам брата», — и Георгий дал им Ярослава, весьма ими нелюбимого, а через год (1223) опять сына Всеволода, который, не поладив по-прежнему, опять ушел ночью с двором своим в Торжок. Туда пришел к нему отец со своими послами, брат его Ярослав, Василько с ростовцами, Михаил с черниговцами. Новгородцы прислали к нему двух мужей просить: «Княже, пусти к нам дитя, а сам с Торжку иди». Георгий отвечал: «Выдайте мне таких-то мужей; не выдадите, я поил коней Тверью, напою и Волховом». Новгородцы выдать мужей не хотели и начали укреплять свой город. «Поймите у меня шурина моего Михаила», предложил последнее свое условие Георгий. Новгородцы согласились, и великий князь, причинив им много вреда, оставил их пределы.

Что касается южной Руси, Переяславль оставался в распоряжении великого князя суздальского, и Георгий с самого начала послал туда брата Владимира (1215), который ходил оттуда на половцев, был разбит ими и взят в плен.

Владимир, княжа в Переяславле, женился на дочери черниговского князя Глеба, а старший сын Георгия — на дочери Владимира Рюриковича киевского.

Сам Георгий женат был на дочери Всеволода Чермного, и сыну его, ставшему впоследствии знаменитым и святым, Михаилу, Георгий помог (1224) получить Новгород, приходил также на помощь против Олега курского (1223), с которым заключить мир содействовал оказавшийся там митрополит Кирилл.

Михаил провинился, однако же, перед братом Георгия, Ярославом, который собрался на него войной. Тогда с юга во Владимир прибыло великое посольство от Владимира Рюриковича киевского. Митрополит киевский, епископ черниговский, многие игумены и бояре, стали просить у великого князя посредничества, и Ярослав послушался своего брата и отказался от войны, к великому удовольствию всех.

Вообще, после войны братьев, решившейся сражением при Липице, хотя они жили довольно дружно, опасаясь великого князя Георгия, который был сильнее их всех, но бывали предлоги и к недоразумениям, грозившие обычными следствиями.