ВЕЛИКОЕ КНЯЖЕСТВО КИЕВСКОЕ

ЧАСТЬ II

А что делалось в Киеве?

Владимир Мономах, услышав об ослеплении Василька, ужаснулся. Он тотчас послал к Давыду и Олегу Святославичам звать их в Городец (против Киева, близ устья Десны). «Воткнут нож между нами, говорил он. И мы должны исправить это зло, какого не бывало никогда в Русской земле, ни при отцах, ни при дедах наших. Если мы не исправим его, то еще больше зло встанет на нас, и брат начнет убивать брата, и погибнет земля Русская, и враги наши Половцы придут и возьмут все».

Давыд и Олег огорчились не меньше Владимира и, собрав войско, пришли в Городец, где уже стоял в бору Владимир. Все князья вместе послали мужей своих сказать Святополку: «За что ослепил ты брата своего? Если б была какая вина за ним, ты должен был бы обличить его пред нами, — говори, чем он виноват?» Святополк отвечал: «Поведал мне Давыд Игоревич, что Василько убил брата моего Ярополка и хотел убить меня, занять мои волости — Туров, Пинск, Берестье и Погорину; он договорился будто бы с Владимиром, чтобы сесть тому в Киеве, а ему во Владимире; неволя мне была беречь свою голову. Слепил же его Давыд, а не я, и увел к себе». Посланцы возразили на то: «Не оправдывайся тем, что Давыд ослепил его; не в Давыдовом городе он взят и ослеплен, а взят и ослеплен в твоем городе».

Наутро князья собрались переправляться через Днепр, и Святополк уже хотел бежать из Киева, но киевляне не пустили его; им пришла мысль отправить посольство к Владимиру. Всеволожая, его мачеха, и митрополит Никола пришли к нему с такими словами: «Молимся, князь, тебе и братьям твоим; не погубите Русской земли. Если вы начнете рать между собою, поганые обрадуются и возьмут землю нашу, что отцы и деды ваши добыли трудом великим. Они искали чужих земель, а вы хотите потерять свою! Смилуйтесь».

Владимир почитал княгиню как мать, ради своего отца, который любил его много, и которого он не ослушался никогда ни при жизни, ни по смерти; он много чтил и святительский сан. Выслушав их речь, он облился слезами и согласился на просьбу. Братья его послушались. Киев спасся. Обрадованные, княгиня с митрополитом, воротясь, поведали киевлянам, что рати не будет. Князья начали советоваться и сошлись на том, чтобы Святополк шел на Давыда, — взял его или выгнал, ибо это все его была вина. На том и поцеловали крест.

Василько, между тем, оставался во Владимире. «Я был там», говорит летописец Василий, современник Нестора, сохранивший нам все эти драгоценные подробности. Это было перед великим постом. Однажды ночью присылает за мною князь Давыд. Я пошел к нему. Около него сидела дружина; он посадил меня и сказал:

«Василько говорил отрокам моим Улану и Колче: слышу, что Владимир и Святополк идут на Давыда. Если бы Давыд послал мужей своих к Владимиру, да я молвил бы, что знаю, так Владимир воротился бы домой. Поди же, пожалуй, Василю, к тезю своему Васильку, с этими отроками, и скажи ему: если он пошлет мужа своего к Владимиру, и тот воротится, то я дам ему город, который хочет — Всеволож, Шеполь или Перемиль.

Я пошел к Васильку и передал ему речи Давыдовы. Василько отвечал: „Я не говорил того, сказал он, но, пожалуй, пошлю к Владимиру сказать, чтобы не проливал крови из-за меня. Странно мне только то, что Давыд дает мне свой город, когда у меня есть собственный Теребовль, моя область. Ступай к Давыду и скажи, чтобы он прислал мне Кулмея: его пошлю я к Владимиру“».

Давыду не хотелось отпустить Кулмея, и он опять послал меня к Васильку сказать, что Кулмея нет. В это свидание Василько объяснил с полной откровенностью свои прежние намерения.

Между тем, пасха прошла, а слуха о рати киевской не было, и Давыд хотел было занять Василькову волость, но был вынужден его братом удалиться без успеха. Святополк, соучастник его, пошел, наконец, на него, по обязательству с братьями, и, остановившись в Берестье,[10] ждал к себе ляхов.

Давыд искал помощи там же, у Владислава. Ляхи обещали ему, взяв с него пятьдесят гривен золота, и звали в Берестье, где ожидал их на сейм Святополк. «Мы помирим вас там», говорили они, и Давыд пошел с Владиславом.

Святополк стоял в городе, ляхи на Буге. Киевский князь приветствовал их и дал им дары великие против Давыда. Владислав сказал тогда Давыду: «Не слушает нас Святополк, иди лучше домой, а мы поможем тебе, если придут русские князья на Владимир».

Святополк пошел к Пинску, послав за воинами; потом пришел к Дорогобужу, дождался там войско и приступил к Владимиру, где затворился Давыд, напрасно ожидая помощи от ляхов, которые обманули его во второй раз, взяв золото от обоих, от Давыда и Святополка. Семь недель стоял Святополк, и Давыд должен был уступить, просясь только выйти из города. Святополк согласился, и, поцеловав крест в великую субботу, вступил во Владимир, а Давыд ушел через Червен в ляхи.

Святополк исполнил, таким образом, обязанность, возложенную на него братьями за ослепление Василька, — изгнать Давыда в наказание за его извет. Он мог теперь возвратиться в Киев. Нет. Надеясь на множество своих воинов, он вздумал, как прежде Давыд, идти сам на Володаря и Василька; он забыл свою вину и опасность, забыл полученное прощенье, а помнил только, что их волость принадлежала некогда его отцу и брату, и, вопреки Любечскому условию, вопреки последней клятве пошел на них ратью.

Самого Мономаха, случившегося тогда в Ростове, Святополк хотел привлечь на свою сторону.

Володарь и Василько выступили навстречу Святополку, и сошлись на Рожнем поле. Слепой Василько показался впереди и, подняв крест между полками, сказал: «Ты взял сперва свет из очей моих, а теперь хочешь взять мою душу. Вот крест, что целовал ты на мир и любовь, да будет он судьей между нами!»

Битва началась; много пало с обеих сторон. У Ростиславичей шло лучше. Некоторые благоверные люди видели, говорят, крест в небе над Васильковыми воинами, — и они одержали победу. Святополк бежал во Владимир с двумя Ярополковичами, Святошею, сыном Давыдовым, и прочей дружиной. Ростиславичи, остановившись на своей меже, его не преследовали.

Он послал сына Ярослава к уграм звать их против Володаря, а другого Мстислава, рожденного от наложницы, посадил во Владимире.

Не добыв Перемышля и Теребовля, Святополк вскоре снова потерял и Владимир, потому что Давыд не думал отказываться от своей отчины. Не найдя помощи у ляхов, он обратился в другую сторону — к половцам, помирился на дороге с Володарем, с которым у него был теперь один и тот же враг, князь киевский. Враги стали приятелями, а приятели врагами. Давыд оставил у него жену и поспешил за новыми союзниками.

Между тем, сын Святополка Ярослав пришел с королем Коломаном и двумя епископами и осадил Володаря в Перемышле.

Давыду на дороге встретились половцы с Боняком, и он возвратился на поприще действий.

Решено было справиться прежде с уграми.

На последнем к ним ночлеге Боняк встал в полночь, отъехал от полков и завыл по-волчьи; ему тотчас отозвался волк, и за одним волком начали выть многие. Половецкий князь возвратился к Давыду веселый, уверяя его, что завтра их победа. У них было четыреста воинов: у Давыда сто, да у половцев триста. Боняк разделил своих на три полка: Давыда поставил под стягом, на крыльях по пятидесяти, а Алтунопу пустил с пятьюдесятью чади на вороп. Угры стояли по Вягру уступами. Алтунопа подошел к первому уступу, выстрелил и отскочил. Угры пустились за ним и наткнулись на Боняка, а Алтунопа, обернувшись, ударил на них с тыла, — и сбил угров, как ворон сбивает галок. Они спасались бегством, одни утонули в Сане, другие в Вягре, многие, поскакав горою вдоль Сана, сталкивали друг друга. Два дня продолжалась погоня. Пал епископ и многие бояре. Ярослав бежал в ляхи, а Давыд занял Червен, и, наконец, осадил свой Владимир, внезапно отрезав владимирцев.

Начались схватки, одни нападали, другие отстреливались, как вдруг, на стенах, был сражен стрелою Мстислав, сын Святополка.

Об этом Мстиславе рассказывали, что он, напрасно искав сокровищ в пещере Варяжской, хмельной от вина, лишил жизни одного инока, Василия, и много мучил другого, Феодора, который не хотел открыть ему тайны. Сраженный, он сказал: «Умираю за Василя и Феодора».

Смерть Мстислава таили три дня, на четвертый собралось вече, и люди сказали: «Князь наш убит: если мы сдадимся, то Святополк нас погубит. Пошлем лучше к нему за помощью, а не получим — будь что будет».

Святополк отрядил к ним Путяту, своего воеводу. Путята по дороге зашел в Луцк к Святоше, который присоединился к нему, хотя только что обещал Давыдовым мужам уведомить их о движении Святополка. Давыдовы воины спали в полдень. Святоша и Путята внезапно напали на них и начали сечь. Граждане вышли из города и присоединились к ним. Давыд опять бежал с племянником своим Мстиславом, а Святоша и Путята взяли город, посадили Святополкова посадника Василия и отошли: Святоша в Луцк, Путята в Киев.

Давыд не успокоился. Он опять бежал к половцам и пришел вновь с Боняком, выгнал Святошу из Луцка, а потом взял и Владимир, откуда Святополковы посадники вынуждены были бежать.

Обстоятельства умножались и запутывались.

Давыд обратился ко всем князьям, прося у них общего суда в своей обиде. Святополк, Владимир, Давыд, Олег, собрались тогда в Уветичах, близ Киева, и позвали туда же на сейм Давыда.

Он приехал и сказал: «На что я вам, кому от меня обида?» Владимир отвечал: «Ты сам присылал к нам и говорил: хочу придти к вам и пожаловаться. Теперь ты пришел и сидишь на одном ковре; что же не жалуешься? Кто обидел тебя?» Давыд молчал. Братья сели на коней и стали отдельно. Святополк со своей дружиной, Давыд и Олег со своей. Они думали о Давыде Игоревиче, не допуская его к себе; он сидел особо. Договорившись, послали к Давыду мужей своих: Святополк Путяту, Владимир Орагоста и Ратибора, Давыд и Олег Торчина, сказать ему: «Вот что говорят тебе братья: не хотим давать тебе стола Владимирского, потому что ты бросил нож в нас, его же не было в Русской земле; но мы не берем тебя, не причиняем тебе никакого зла. Ступай, садись в Бужском остроге, а Святополк даст тебе Дубен и Черториск, Владимир двести гривен, Давыд и Олег столько же». К Володарю и Васильку они также послали послов: «Возьми брата своего Василька к себе, и будет вам одна волость — Перемышль, а холопов наших и смердов выдайте. Если любо — сидите; не любо — мы будем кормить Василька здесь сами».

Володарь и Василько не послушались такого решения, уменьшавшего их волости, а Давыд, — ему нечего было делать, — сел в Бужске, к которому Святополк после добавил Дорогобуж.

Владимир же отдал Святополк своему сыну Ярославу. Племянники вознегодовали на это, и Ярослав Ярополкович пошел с дружиной на Берестье, но Святополк усмирил его. Пленного и скованного, его привели в Киев. Митрополит и игумены упросили Святополка, и племянник, у раки святых Бориса и Глеба, выпущен был на волю, бежал, пойман сыном великого князя уже близ Ляшской земли на Нуре, приведен в Киев, где вскоре в оковах и умер.

Лучшим следствием второго сейма было то, что Мономах с этих пор совершенно сошелся со Святополком и до самой кончины его, в продолжение тринадцати лет, они действовали заодно.

Первый замысел его, однако же, чтобы Новгород был у Святополка, а Владимиру посадить сына своего во Владимире, не состоялся, вследствие сопротивления новгородцев. Вызвав сына, Мономах прислал было его с мужами своими и новгородскими в Киев к Святополку. «Се прислал Владимир сына своего, сказали мужи, да идет во Владимир, а се Новогородцы, поимше сына твоего, да идут Новогороду». А новгородцы отвечали напротив: «Мы присланы к тебе, и сказано нам вот что: не хотим Святополка, ни сына его; если у сына твоего две головы, так пошли его. А Мстислава дал нам Всеволод, мы воскормили его себе князем, ты же ушел от нас».

Святополк долго спорил с ними, они не соглашались и увели к себе Мстислава назад.

На следующий год (1103) Мономах, в исполнение любимой мысли своей, опять начал звать князей на половцев. Святополк передал мысль дружине. «Негоже идти весною, возразили мужи, мы погубим смердов». Решено князьями сойтись и подумать с дружинами вместе. Собрались все на Долобске в одном шатре. Святополк сидел со своею дружиною, а Владимир со своею. Все молчали. Владимир прервал, наконец, молчание, обратясь к Святополку: «Брат, ты старший, начни говорить, как нам промыслить о Русской земле». А Святополк отвечал: «Нет, начни ты». Владимир сказал: «Что мне говорить, когда твоя дружина и моя собираются спорить со мною, будто я хочу погубить смердов. Дивно мне, братья, что вы жалеете смердов и их коней, а о том не думаете, что выедет весною смерд пахать со своею лошадью, и наскочит половчин, ударит смерда стрелой и возьмет ту лошадь его, и потом жену его, и детей, и гумно зажжет, — что же вы об этом не подумаете? Или вам лошади жаль, а смерда не жаль?» Никто не мог опровергнуть слов Владимира. Вся дружина согласилась: «Воистину, это так»; и Святополк ответил: «Я готов». Владимир был доволен: «Ты, брат, сотворишь великое добро Русской земле», сказал он киевскому князю. Они послали звать Давыда и Олега: «Пойдем на половцев, либо живы будем, либо умрем». Давыд согласился, а Олег отговорился нездоровьем. Присоединились к ним еще Давыд полоцкий, Мстислав Давыдович, Вячеслав, другой сын Ярополка.

Князья и войско помолились Богу, произнесли обеты Спасителю и Пречистой Матери Его, сотворили милостыню убогим и подаяния монастырям и пошли в поход на конях и в ладьях. Ниже порогов они остановились в протоках, на Хортичем острове, отсюда перебрались в поле, и через четыре дня достигли Сутеня. Половцы, прослышав об их появлении, собрались во множестве и начали думать. Урособа советовал просить мира у руси: «Крепко будут они биться с нами, потому что много зла причинили мы Русской земле». А младшие кричали: «Ты боишься руси, а мы не боимся; мы изобьем этих и пойдем в земли их, и возьмем все города». Половцы послали вперед сторожей с Алтунопой, который славился мужеством между ними. Наши сторожи устерегли и избили их всех. На половцев напал страх, они шли уже, как будто дремали, у коней их не было силы в ногах, а русские выступали на них веселые и радостные. Увидев сильное устремление на себя, поганые не выдержали и побежали. Наши за ними. Это случилось 4 апреля. Победа была одержана совершенная. Одних князей убито двадцать. Бельдюз был взят живой. Его привели к Святополку, и он начал давать за себя золото и серебро, коней и скот. Святополк препроводил его к Владимиру. Тот упрекнул его: «Знаешь ли ты, кто вас предал? Предала вас рота (клятва): сколько раз ходили вы роте и потом воевали Русскую землю; зачем же ты не учил сынов своих и рода своего не преступать роты? Ты проливал кровь христианскую: будь же кровь эта на голове твоей», — и велел Владимир убить его. Воины рассекли его на части. Князь и воины начали пировать. Владимир сказал: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвелимся в он, яко избавил Господь нас от враг наших, и дал их брашно людям русским». Русские взяли тогда в землях половецких множество скота, овец, верблюдов, челяди и возвратились домой со славой великой, повоевав еще по пути печенегов и торков.

Половцы пытались отплатить за погром 1103 года: в 1106 они воевали около Зареческа. Святополк посылал на них Яна Вышатича и Иванка Захарьича, хозара, которые их прогнали.

В 1107 году явились Боняк, Шарукан старый и много других князей в Переяславском княжестве, которое чаще всего подвергалось нападениям, лежа на их пути. Святополк, Владимир, Олег и прочие быстро собрались против них, переправились через Сулу и ударили. Половцы, не ожидая, испугались, со страха не могли даже поставить стяга, бросились к коням и стали их хватать, а иные побежали пешие, оставя свои товары. Наши гнались до Хорола, «гоняще и секуще», а других брали руками. Таза, Бонякова брата, убили, Сугра и брата его взяли, Шарукан едва убежал. Это было 12 августа, а 13 Святополк в заутреню Успеньева дня пришел в Печерский монастырь возблагодарить Бога и поклониться гробу святого Феодосия, как то обыкновенно делал, идя на войну и возвращаясь с нее. Братья поздравляли его с посланной от Бога радостью.

Половцы после этого поражения утихли, набегали очень редко и всегда были отражаемы. Мономах доставил, таким образом, мир Русской земле, и извне, и внутри (самое трудное дело, какое только можно было сделать в эти тревожные времена), ибо междоусобия утихли, также благодаря его деятельному участию в делах и благоразумию. Великий князь Святополк во всем его слушался, и с ними двоими состязаться не мог никто. Да и некому уже было заводить спора. Ростиславичи, вдали, были довольны своими Галицкими уделами. Святославичи княжили в Чернигове. Братьев Святополка не осталось никого, племянники еще только возмужали. Одни полоцкие князья продолжали питать злобу против Ярославичей, но что они могли сделать? Разве потревожить страны смежные, что по временам и случалось. Доблестный Владимир решил воспользоваться этими благоприятными обстоятельствами, чтобы покончить начатое дело, поразить еще раз половцев и навсегда избавить Русскую землю от их разрушительных набегов, как Мстислав первый порешил с печенегами.

В 1111 году, по вызову Владимира, собрались князья, дали друг другу клятву и на второй неделе поста выступили на половцев в землю их, Святополк, Владимир, Давыд с сыновьями, и прочие. В пятницу они были на Суле, в субботу на Хороле; в воскресенье средокрестное пришли на Псел, потом на Голтву, где дождались прочих, потом двинулись к Ворскле; там, на другой день, в среду, целовали крест со многими слезами, возлагая на него всю свою надежду; оттуда перешли многие реки и на шестой неделе поста во вторник пришли к Дону.

Здесь облачились они в брони, построили полки и приблизились к городу Шаруканову. Владимир приставил своих попов ехать перед полком, петь тропари и кондаки креста честного и канун Святой Богородицы. Они подступили к городу перед вечером, а поутру в воскресенье жители вышли к ним навстречу с поклоном, вынесли рыбы и вина. Князья русские здесь переночевали, назавтра, в среду, пошли к Сугрову и зажгли город, в четверг выступили с Дона, и 24 марта сошлись с половцами.

Князья сказали: «Здесь нам смерть, станем же крепко», перецеловались друг с другом и призвали имя Божие. «И бывшу соступу, говорит летописец, и брани крепце, Бог вышний воззре на иноплеменников с гневом», — и битва решилась в нашу пользу. Множество половцев легло на месте, при потоке Дегея. Князья воздали хвалу Богу и праздновали здесь свою победу, а в следующий день Лазарево воскресенье и Благовещение.

В воскресенье пошли они дальше, и в понедельник на страстной неделе встретились с новыми полчищами половцев, которые «выступиша яко борове велиции и тмами тем оступали полки русские». Полки ударили одни на другие, и «сразившимася челома тресну аки гром». Началась лютая сеча, и люди падали с обеих сторон. Наконец, победа опять склонилась на сторону русских князей, и половцы были разбиты наголову при реке Салнице. Добыче не было счета: коней, овец, рогатого скота, колодников захвачено множество. Князья, говорят, спрашивали их: «Отчего не могли вы нам противиться, имея такую силу и быв в таком множестве?» «Нельзя нам было противиться, отвечали они, ездили кто-то наверху над вами в оружии светлом и страшном и помогали вам». «Это были ангелы, говорит летописец, многие видели во время битвы, как головы сваливались с половцев, невидимо снимаемые. Ангелы внушили Владимиру и идти на половцев: над Печерским монастырем стоял долго столп огненный, снесся оттуда в церковь, а потом к Городцу, где был тогда Владимир в Радосыни».

Князья русские вернулись с великой честью и добычей. Слава об их победе разнеслась по всем дальним странам — к грекам, ляхам и чехам, даже и до Рима дошла, говорит летопись. Разумеется, она по праву больше всех принадлежала Мономаху, о котором навсегда осталось предание, как о победителе половцев, избавителе Русской земли от поганых. Так, один из продолжателей Нестора говорит, что «Мстислав наследовал пот отца своего, Владимира Мономаха Великого: Владимир сам собою постоял на Дону, и много потерпел за землю Русскую, а Мстислав мужей своих послал загнать половцев за Дон».

Позднейшая Волынская летопись сохранила то же предание. «Ревновал Роман деду своему Мономаху, говорит она, погубившему поганых измаильтян, рекомых половцев. Тогда Владимир Мономах пил золотым шеломом Дон, принял земли их и загнал окаянных агарян, отроки в Обезы за железные врата, а Серчан остался у Дона… и воротился уже по смерти Владимировой».

Этим знаменитым походом закончилось двадцатилетнее княжение Святополка. В следующем году он занемог и скончался за Вышгородом почти шестидесяти лет (1113 г., апреля 16). Бояре и дружина его плакали по нему. Тело его было привезено в ладье в Киев, и по отпевании положено в церкви Михаила, им созданной.

Патерик Киевский обвиняет его в излишнем корыстолюбии при сношениях с жидами, продаже соли.

Княгиня, дочь Тугорканова, раздала столько богатств попам и убогим по монастырям, что все люди дивились: никто не может сотворить такой милости.

Из детей после Мстислава, убитого в 1099 г. при осаде Владимира, остались Ярослав, княживший во Владимире с 1100 года, и малолетние: Брячислав (род. 1104) и Изяслав.

Дочери его были выданы замуж: Сбыслава в 1102 г. за славного короля польского Болеслава Кривоустого, с разрешения папы, потому что была с ним в свойстве.

(Болеслав в уважение ходатайства Святополка простил своего брата Избыгнева, находившего (1106) себе убежище в Киеве.)

Другая дочь Передслава в 1104 г. была в замужестве за королевичем венгерским, сыном Ладислава Николаем.

Киевляне, собравшись на другой день по смерти Святополка, 17 апреля 1113 года, положили на вече посадить на киевском столе Владимира, сына Всеволода, и послали в Переяславль звать его на стол отцов и дедов.

Владимир, которому, таким образом, во второй раз, без очереди, доставалось великое княжение, медлил идти на зов и думал о брате. Киевляне разграбили, между тем, двор киевского тысяцкого Путяты, главного воеводы Святополка, потом напали на жидов, торговавших в Киеве. Возмущение распространялось. К Владимиру послано второе посольство: «Иди же князь в Киев: если ты не пойдешь, то много зла воздвигнется; уже не Путятин двор, не сотских, не жидов разграбят, а пойдут на двор твой, да на бояр, да на монастыри. Смотри, чтоб не отвечать тебе за монастыри». И Владимир, услышав это, пришел в Киев. Митрополит Никифор, епископы и киевляне встретили его с честью великой, — и сел он на столе отца своего и деда. Все люди обрадовались, и мятеж улегся.

Черниговские князья спокойно оставались дома и не предъявили никаких притязаний, потому ли, что старший Давыд, вообще расположения мирного, уступил Киев добровольно, а младший Олег, из-за него, не имел права; потому ли, что отец их, владея Киевом незаконно, не в очередь, порушил право и для своих детей; потому ли, что они не осмелились предпринять что-либо против всеобщего желания киевлян и не могли надеяться одержать верх над самым мужественным, умным и самым любимым из всех князей русских, и, может быть, получили себе вознаграждение за невольную уступку.

Для ближайшего знакомства с этим примечательнейшим лицом русской древности помещаем здесь отрывок из его Поучения детям, заключающий описание, собственными словами, его действий (нам уже вообще известных) до вступления на великокняжеский киевский стол.

«А се вы поведаю, дети моя, труд свой, оже ся есмь тружал пути дея и ловы 13 лет. Первое к Ростову идох, сквозе Вятиче, посла мя отец, а сам иде Курьску, и пакы 2-е к Смоленьску со Ставком Скордятичем, той пакы и отъиде к Берестию со Изяславом, а мене посла Смолиньску; то и-Смолиньска идох Володимерю. Тое-же зимы тои посласта Берестию брата на головне, иде бяху пожгли, то и ту блюд город тих. Та идох Переяславлю отцю, а по Велице дни из Переяславля та Володимерю, на Сутейску мира творить с Ляхы. Оттуда пакы на лето Володимерю опять. Та послав мя Святослав в Ляхы: ходив за Глоговы до Чешьскаго леса, ходив в земли их 4 месяци; и в то-же лето и детя ся роди старейшее Новгородьское. Та оттуда Турову, а на весну та Переяславлю, таже Турову. И Святослав умре, и яз пакы Смолиньску, а и-Смолиньска той-же зиме та к Новугороду, на весну Глебови в помочь; а на лето со отцем под Полтеск, а на другую зиму с Святополком под Полтеск, ожегоша Полтеск; он иде Новугороду, а я с Половци на Одрьск, воюя, та Чернигову. И пакы и-Смолиньска к отцю придох Чернигову; и Олег приде, из Володимеря выведен, и возвах и к собе на обед со отцем в Чернигове, на Краснем дворе, и вдах отцю 300 гривен золота. И пакы и-Смолиньска же пришед, и проидох сквозь Половечьскыи вои бьяся до Переяславля, и отца налезох с полку пришедше, то и пакы ходихом, том же лете, со отцем и со Изяславом биться Чернигову с Борисом, и победихом Бориса и Олга. И пакы идохом Переяславлю, и стахом во Оброве, и Всеслав Смолнеск ожьже, и аз всед с Черниговци о двою коню, и не застахом в Смолиньске; тем же путем по Всеславе пожег землю, и повоевав до Лукамля и до Логожьска, та на Дрьютьск воюя, та Чернигову. А на ту зиму повоеваша Половци Стародуб весь, и аз шед с Черниговци и с Половци, на Десне изъимахом князи Асадука и Саука, и дружину их избиша; и назаутрее за Новым городом разгнахом силны вои Белкатгина, а се мечи и полон весь отъяхом.

А в Вятичи ходихом по две зиме, на Ходоту и на сына его, и ко Корьдну ходих 1-ю зиму, и пакы по Изяславичих за Микулин, и не постигохом их; и на ту весну к Ярополку совкуплятися на Броды. Том же лете гонихом по Половьцих за Хорол, иже Горошин взяша. И на ту осень идохом с Черниговци и с Половци, с Читеевичи, к Меньску: изъехахом город и не оставихом у него ни челядина, ни скотины. На ту зиму идохом к Ярополку совокуплятися на Броды, и любовь велику створихом. И на весну посади мя отец в Переяславли перед братьею, и ходихом за Супой; и едучи к Прилуку городу, и сретоша ны внезапу Половечьскые князи 8 тысяч, и хотехом с ними ради битися, но оружье бяхом услали наперед на повозех, и внидохом в город: толко Семцю яша одиного живого, ти смерд неколико, а наши онех боле избиша и изъимаша, и не смеша ни коня пояти в руце, и бежаша на Сулу тое ночи. И заутра, на Госпожин день, идохом к Беле вежи, и Бог ны поможе и святая Богородица: избиша 900 Половец, и два князя яша, Багубарсова брата, Асиня и Сакзя, а два мужа толко утекоста, и потом на Святославль гонихом но Половцих, и потом на Торческый город, и потом на Гюргев по Половцих, и паки на той же стороне у Красна Половци победихом, и потом с Ростиславом же у Варина веже взяхом. И потом ходив Владимирю, паки Ярополка посадих, и Ярополк умре. И пакы по отни смерти и по Святополце на Суле бившеся с Половци, до вечера, быхом у Халепа, и потом мир створихом с Тугорканом и со инеми князи Половечьскыми, и у Глебови чади пояхом дружину свою всю. И потом Олег на мя приде с Половечьскою землею к Чернигову, и бишася дружина моя с ним 8 дний о малу греблю, и не вдадуче им в острог, съжаливъси хрестьяных душ и сел горящих, и монастырь, и рек: „не хвалитися поганым“, и вдах брату отца своего место, а сам идох на отця своего место Переяславлю, и внидохом на святаго Бориса день из Чернигова, и ехахом сквозе полкы Половьчские не в 100 дружине, и с детми и с женами; и облизахутся на нас акы волци стояще, и от перевоза и с гор. Бог и святый Борис не да им мене в користь, неврежени доидохом Переяславлю.

И сидев в Переяславли 3 лета и 3 зимы, и с дружиною своею, и многы беды прияхом от рати и от голода, и идохом на вои их за Римов, и Бог ны поможе, избиша и, а другия поимаша; и накы Итлареву чадь избиша, и вежи их взяхом, шедше за Голтавом. И Стародубу идохом на Олга, зане ся бяше приложил к Половцем, и на Бог идохом, с Святополком на Боняка за Рось, и Смолиньску идохом, с Давыдом смирившеся, паки идохом другое с Воронице. Тогда же и Торци придоша ко мне, из Половец Ичитеевичи, идохом противу им на Сулу. И потом паки идохом к Ростову на зиму, и по 3 зимы ходихох Смолиньску; и се ныне иду Ростову. И пакы с Святополком гонихом по Боняце. Но ли оли убиша, и не постигохом их, и потом по Боняце же гонихом за Рось, и не постигохом его. И на зиму Смолиньску идох, и-Смоленска по Велице дни выидох, и Гюргева мати умре. Переяславлю пришед на лето, собрах братью, и Боняк приде со всеми Половци к Кснятиню, идохом за не из Переяславля за Сулу; и Бог ны поможе, и полъкы их победихом, и князи изъимахом лепшии, и по Рожестве створихом мир с Аепою, и поим у него дчерь, идохом Смолиньску; и потом идох Ростову. Пришед из Ростова, паки идох на Половци на Урубу с Святополком, и Бог ны поможе, и потом паки на Боняка к Лубьну, и Бог ны поможе, и потом ходихом в воину с Святополком, и потом пакы на Дон идохом с Святополком и с Давыдом, и Бог ны поможе, и к Выреви бяху пришли Аепа и Боняк, хотеша взяти и: ко Ромну идох со Олгом и с детми на нь, и они очютивше бежаша…

…А всех путей моих, говорит Мономах в заключение, было восемдесят и три великих, прока меньших не испомню. Миров сотворил я с Половецкими князьями без единаго двадцать, при отце и кроме отца, дая скота много и многи порты свои. Пустил из оков знатных Половецких князей вот сколько: Шарукановых двух братьев, Богубарсовых трех, Овчининых четверых, а всех знатных князей иных сто; а живых Бог в руки мне дал, Коксуся с сыном, Аклана из Бурчевичей, Таревскаго князя Азгулуя, и иных молодых кметий пятнадцать, — тех иссек и бросил в реку Славлию; по чередам (?) избито лепших не с двести».

Читатели видят, какая была это жизнь, исполненная деятельности, тревог и опасностей! Послушаем теперь в переводе об отдыхах и забавах Мономаха.

«А вот как я трудился, охотясь: за лето, сидя в Чернигове, уганивал я с отцем моим всякого зверя по сту, кроме лова турова. В Чернигове же вот что делал: коней диких вязал своими руками в пущах по десяти и по двадцати, а кроме того ездя по рови (?) ловил диких коней своими руками; туры метали меня на рогах два раза и с конем, один раз бодал меня олень, два раза лоси; один ногами топтал, а другой бодал рогами; вепрь сорвал у меня меч с бедра, медведь у колена укусил подклада (?), лютый зверь вскочил ко мне на бедро и повалил со мною коня, но Бог соблюл меня невредима. Много раз падал я с коня. Из Чернигова в Киев ездил я нестишь (?) к отцу, одним днем, до вечерни. Голову разбил себе дважды, руки и ноги ушибал себе в юности, не блюдя живота своего, не щадя головы своей».

Как проводил Мономах свое время, как велось его хозяйство и как делались его дела, всего яснее видно также из его Поучения, написанного, разумеется, по образцу его собственной жизни, согласно с общим обычаем.

«Да не застанет вас солнце на постеле, говорит Мономах, так жил отец мой и все добрые мужи совершенные. Отдавши хвалу Богу заутренюю, и потом увидев солнце восходящее, прославите Бога с радостию и говорите: просвети очи мои, Христе Боже, яко дал мне еси свет Твой красный! и еще: Господи, приложи ми лето к лету, да грехов моих покаявся, оправдаю живот. Потом седше думати с дружиною, или люди справливати, или на лов, на игру ехати, и лечь спати: спати от Бога присуждено полудне; от чина почивают и звери, и птицы, и человеки.

Ходя путем по своим землям, не давайте отроком пакости деяти, ни своим, ни чужим, ни в селах, ни в житех, да не клясти вас начнут. Где остановитесь, напойте, накормите хозяина. А более всего чтите гостя, откуда бы он ни пришел к вам, простой ли, добрый человек, или сол, — если не можете дарами, то брашном и питьем. Они, мимоходяще, прославят человека по всем землям добром или злом. Больного присетите, на похороны ходите, яко вси мертвени есмы; не минете человека непривечавше, дадите каждому доброе слово. Всего же более не забывайте убогих, кормите по силе, придавайте сироте, оправдывайте вдовицу, не давайте сильным погубить человека, худого смерда. Ни права, ни крива не убивайте, ни повелевайте убивать его, хоть и будет кто повинен смерти, не погубляйте никакой души христианской! Речь молвяче, и лихо и добро, не клянитесь Богом, ни креститесь, в том нет никакой нужды. Если случится целовать крест ко братье, или к кому другому, управьте сердце, на чем можете устоять, и потом уже берегитеся, чтоб не преступить. От епископов, попов и игуменов, с любовью принимайте благословение, и не устраняйтеся от них, по силе любите их и снабжайте, да примите от них молитву к Богу. Больше всего не имейте гордости ни в сердце, ни в душе своей, но говорите: мы смертны, ныне живы, а завтра в гробе. Что ты нам дал, то не наше, а твое, порученное нам на мало дней; в землю не хороните ничего — это грех великий. Почитайте старого как отца, молодого как брата. Жену свою любите, но не давайте власти над собою. Что знаете доброго, не забывайте, а чему не умеете, тому учитесь; так отец мой, сидя дома, изумел пять языков; в том есть честь от иных земель. Леность всему мати: что умеешь, то забудешь; чего не умеешь, тому не выучишься. Не ленитесь ни на что доброе. А се вам конец всему: страх Божий имейте выше всего.

Что надобно делать отроку моему, то делал я сам, на войне и на ловах, ночью и днем, на зною и на зиме, не дая себе упокоя, не надеясь ни на посадники, ни на бирючи. Все делал сам, что было надобно, весь наряд в дому своем, в ловчих ловче наряд сам держал, и в конюхах, и о соколах, и об ястребах. За церковным нарядом и службою призирал сам.

В доме своем не ленитеся, но все видете. Не надейтеся на тиуна, или отрока, чтоб приходящие не посмеялись ни вам, ни дому вашему, ни обеду вашему; на войну вышед, не надейтеся на воевод, не лагодите ни питью, ни одеянью, ни спанью: сторожей наряжайте сами, и все изрядивши, ложитесь спать подле воев; оружия вы не снимайте, — ленощами, врасплох, человек погибает внезапно; а вставайте рано. Лжи блюдитесь, и пьянства, и блуда, в том душа погибает и тело…»

Что Мономах в действительности жил так, как учил детей, мы имеем современного свидетеля, славного митрополита Никифора. Отвечая на вопросы князя, доказывавшие его благочестивую любознательность, о разделении церквей и посте, Никифор прибавляет:

«Что говорить такому князю, который больше спит на голой земле, чем остается дома, отгоняет ношение светлых одежд, и, ходя по лесам, носит одежды сиротские, и, по нужде входя в город, облекается в княжеские одежды для своего сана. Что говорить и об употреблении пищи и питья. Знаю, что, угощая других на обеде светлом, сам ты служишь и только смотришь, как другие насыщаются и напиваются.

Не подумайте, дети мои, или тот, кто прочтет сию грамоту: не хвалюся я своей смелостью, а хвалю Бога и прославляю милость Его, иже соблюл меня грешного и худого столько лет от тех часов смертных, и не сотворил меня ленива, на все дела человеческие потребна. Потщитеся на вся дела добрая, славьте Бога со святыми Его. Не бойтеся смерти, дети, ни от рати, ни от зверя, но творите мужеское дело, как вам Бог подаст. Сколько спасался я от рати, и от звери, и от воды, и от коня спадши: так и вас — ничто не может повредить и убить, если не будет что повелено от Бога: а если от Бога будет смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут отъять. Отчее добро есть блюсти; но Божие блюдение лепше есть человеческого.

Прочитавши словеса сия божественные, дети мои, похвалите Бога, давшего нам милость Свою, и се от худого моего безумия наказанье; послушайте мене, если не вполне, то хоть в половину. Коли Бог умягчит вам сердце, и вы прольете слезы о грехах своих, говорите: яко блудницу и разбойника и мытаря помиловал еси, так и нас грешных помилуй. Молитеся так в церкви и дома, ложась спать. Не пропускайте ни одной ночи — молитеся в землю; если будет вам невмочь, то хоть трижды. Этими поклонами и пением побеждает человек дьявола и покрывает грех, что в день нагрешил. И ездя на коне, без всякого орудья, зовите беспрестанно втайне: Господи помилуй, — если не знаете других молитв. Лучше так молиться, нежели безлепицу мыслить.

Если забудете что, перечитывайте часто; и мне будет без сорома, и вам будет добро».

Изображение Владимира Мономаха с нравственной стороны представляется яснее всего в следующем его письме к двоюродному брату, Олегу Святославичу, по случаю гибели сына Изяслава в сражении под Суздалем.

«Горе мне печальному и многострадальному! Много боролся я с сердцем, помышляя, как стать перед страшным Судиею, без каянья и смиренья между собою. Сказано: кто Бога любит, а брата не любит, ложь есть. Также: если не отпустите прегрешений брату, то и отец ваш небесный не отпустит вам…

Ничего нет лучше, как жить в согласии, но дьявол, не хотя добра роду человеческому, сваживает нас искони: были рати при умных дедах, при добрых и блаженных отцах наших. Пишу к тебе, потому что принуждает сын мой, а твой крестник, что сидит близ тебя. Он прислал ко мне мужа своего с грамотой, говоря: уладимся и смиримся, а братцу моему суд пришел; не будем за него местниками, возложим то на Бога. Они станут перед Богом, а мы Русской земли не погубим.

Видя смиренье сына моего, я сжалился и послушался, и написал к тебе сию грамоту: примешь ли ее с добром или поруганьем, увижу по твоему ответу.

Что мы, человеки грешные? Ныне живы, а утро мертвы; день в славе и чти, а заутро в гробе и без памяти; иные разделят по себе наше собрание. Вспомни, брат, о наших отцах: что взяли с собою? Только то, что сотворено их душами.

Когда дитя мое и твое было убито перед тобою, когда ты увидел кровь его, и тело увянувшее, как цвет молодой процветший, ты вникнул бы в помыслы души своей, стоя над ним, и сказал бы: увы мне, что я сделал ради света сего мечетного — грех себе, отцу и матери слезы. Тебе надо бы покаяться тогда, и написать мне грамоту утешительную, а сноху мою послать ко мне, потому что нет в ней ни зла, ни добра, — чтоб я оплакал, вместо песней, и мужа ее и свадьбу их, не видав их первой радости. Пусти же ее хоть теперь Бога деля с первым словом, да потужив с нею, упокою ее на месте: пусть горюет, как горлица, сидя на сухом дереве, а я утешуся о Боге. Сын мой пал на полку; здесь нет ничего необыкновенного. Суд пришел к нему от Бога, а не от тебя. Так умирали и отцы наши. Конечно, лучше если б он не искал чужого; не ввел бы он меня в стыд и печаль. Отроки соблазнили его, ища себе пользы, и нашли ему зло.

Сотворив волю свою и воротя себе Муром, тебе не занимать бы Ростова, а послать ко мне, мы и уладились бы отсюда. Суди сам: мне ли следовало посылать к тебе, или тебе ко мне. Ты все приказывал дитяти: шлися к отцу. Он посылал десять раз. Ты пошли ко мне раскаяся, посла или попа, и напиши грамоту с правдою; тогда волость свою возьмешь с добром, и нас оборотишь к себе, и будем жить лучше прежнего: я тебе не ворожбит, ни местник. Я не хотел видеть крови твоей у Стародуба, но не дай Бог и мне видеть свою кровь от руки твоей, или от твоего повеления, или от иного какого брата. Лгу ли я, знает про то Бог и Крест честный. Если я погрешил, идя на тебя Чернигову, а то было из-за поганых, каюся, и в том послушался братьев. Добро ты помыслишь теперь, хорошо; лихо — вот сын твой крестный, с малым братом своим, сидит подле тебя, едучи хлеб деден; убей их. Я не желаю зла братье своей, но желаю добра братье и Русской земле.

Мы рядилися с братом твоим; он говорит, что не может решить ничего без тебя, и мы не делали ему никакого зла, но сказали ему: шли к брату, пока уладимся.

Молвлю тебе так не по нужде, ни беды мне нет никоторой, но душа мне лучше всего света сего. Если из вас кто не хочет добра, ни мира христианам, не буди ему мира от Бога узрети для души своей в будущей жизни».

Таков был Владимир Мономах.

Русская земля могла теперь обещать себе мир и тишину еще более, нежели прежде. Владимир, владея княжествами — великим Киевским, Переяславским, Смоленским, Суздальским, и в некотором отношении Новгородским, был так силен, что никто не мог с ним спорить. Мужественный, хотя и убеленный сединами, старец, славный по всей Русской земле, любимый народом, чтимый братьями, страшный врагам, отец многих храбрых сыновей, в родственных связях с разными государями Европы, Мономах сделался Великим Князем в полном смысле слова, в отца место прочим, — и все они должны были его слушаться.

Он посадил в Переяславле сына Святослава, а после Ярополка, в Смоленске Вячеслава, в Суздале Юрия, старшего Мстислава призвал (1117) из Новгорода и посадил в Белгороде, вероятно, чтобы иметь его при себе, и в случае своей смерти оставить ему Киев; в Новгороде сел внук его, сын Мстислава, Всеволод.

Половцы, услышав о смерти Святополка, сунулись было в Виру, но Владимир успел их встретить с сыновьями, племянниками и старым Олегом, который здесь в первый раз вооружился против друзей своих — половцев. Они бежали и никогда уже более не показывались в пределах русских при Мономахе. Владимир мог посвятить все свое время домашним делам.

Каменная церковь в Вышгороде, в похвалу и честь святых мучеников Бориса и Глеба, созданная старшими князьями русскими, была готова. Надо было переносить мощи. Съехались князья, митрополит Никифор и все епископы, Феоктист черниговский, Лазарь переяславский, Никита белогородский, Данило юрьевский, игумены: Прохор печерский, Сильвестр, что переписывал летопись Несторову, от святого Михаила, Савва от святого Спаса, Григорий от святого Андрея, Петр киевский и прочие, — и был собор велик от собравшегося народа со всех сторон.

В первый день мая освящена была церковь и совершена первая литургия. Угощал Олег: все у него обедали и пировали, «бысть угощенье великое». На другой день, поутру, митрополиты, епископы, игумены, облекшись в святительские ризы, зажгли свечи и с кадилами благовонными приступили к ракам Святых. Сначала взяли они раку Борисову и поставили ее на повозку, которую за веревки потащили сами князья и бояре. Впереди шли чернецы со свечами, потом попы, далее игумены, перед ракой епископы, за ней князья. Народ напирал со всех сторон, давка случилась страшная, шествие остановилось. Везти далее раку не было никакой возможности. Такое множество толпилось везде, что страшно было смотреть: весь город: стены, крыши, были усыпаны людьми. Чтобы освободить проход, Владимиру тогда пришла мысль резать ткани и бросать по сторонам лоскутья, меха, опушки, серебреники. Народ раздался, и рака была пронесена, но в церкви очень трудно было поставить ее на место. Пошли за Глебовой и принесли ее. Между князьями произошел спор — Владимиром с одной стороны, и Давыдом с Олегом с другой: Владимир хотел поставить раки посредине церкви и воздвигнуть над ними серебряный терем, а Святославичи хотели поставить в камору, где отец их назначил место. Митрополит и епископы, видя, что никто другому уступить не хочет, сказали: «Бросьте жребий, — где угодно святым мученикам, пусть там и лягут». Князья согласились. Владимир положил свой жребий на святой трапезе, а Давыд и Олег свой. Их жребий вынулся, — и поставили святых мучеников в камору, на правой стороне от алтаря.

Владимир после оковал раки их серебром и золотом и украсил резьбою столь хитрой, что сами греки удивлялись богатству и художеству. Самые каморы были также украшены.

Князья, бояре и все люди, странные и убогие, праздновали три дня и расстались.

Мономах поставил еще церкви: в Переяславле, на Альте, святых мучеников, где погиб Борис, святого Иоанна в Копыреве конце, в Киеве, в Суздале, Владимире, Смоленске и по другим городам.

Из городов, вероятно, ему принадлежит, в княжестве Суздальском, куда он часто ездил, основание Владимира на Клязьме, которому судьба предназначала стать при его внуках ступенью на пути к истинному средоточию России, Москве.

Созвав в Киев знатнейших бояр и тысяцких, Ратибора киевского, Прокопия белгородского, Станислава переяславского, Нажира, Мирослава и боярина Олегова Иоанна Чудиновича, Мономах рассуждал с ними о Русской правде и присоединил или подтвердил многие новые важные законы: о ростах, о наемниках, о свидетельствах, о побоях, о наследстве, о судебных пошлинах, о долгах, о холопах, смердах и проч., законы, доказывающие его предусмотрительность, заботливость и здравый смысл.

В 1115 году Владимир устроил мост через Днепр.

Внутреннее спокойствие, какого никогда не было на Руси, ни прежде, ни после, нарушилось, но ненадолго, притязаниями двух князей: Глеба минского (1116) и Ярослава, сына Святополка, владимирского (1117); они были тотчас усмирены, и отдались Владимиру во всю волю.

Глеб минский, наследуя вражду потомства Рогнеды, тревожил северные пределы Киевского княжества — дреговичей, и сжег Случеск. Владимир его останавливал, но он не только не раскаивался, а еще более распалялся на Владимира. Тогда великий князь киевский двинулся на него с сыновьями, Давыдом Святославичем и Ольговичами. Вячеслав взял Оршу и Копыс, а Давыд с Ярополком взяли Друцк на щит; сам Владимир шел на Минск. Глеб затворился, но увидя, наконец, что он готовится к долговременной осаде, испугался и выслал послов просить мира. Владимир сжалился, да и не хотелось ему проливать кровь в святые дни великого поста, — он дал мир. Глеб вышел из города с детьми и дружиной, поклонился Владимиру и обещался слушаться его. Великий князь киевский, наказав его во всем, смирил и отдал Минск. Ярополк для пленных дручан выстроил город Желды.

В 1119 г., однако же, Владимир отнял Минск у Глеба Всеславича, вероятно, за какое-нибудь новое ослушание, и самого привел в Киев, где тот вскоре и умер.

Ярослав, ближайший по старшинству наследник великого княжества, женатый на внучке его, дочери Мстислава, жил с ней дурно и прогнал ее от себя. Владимир, «не терпяче злоб его», пришел на него ратью, сопутствуемый также всеми прежними князьями, к которым должны были присоединиться теперь, по соседству, и Ростиславичи, Володарь и Василько. Шестьдесят дней стояли князья под Владимиром. Ярослав покорился, как и Глеб, перед стрыем своим, и ударил перед ним челом. Владимир, наказав его во всем, веля приходить к себе, «когда позову», дал ему мир.

Святополчич бежал, однако же, вскоре к уграм, — бояре отступились от него, — и Мономах отдал Владимир сыну Роману. На третий год беглец приходил было с ляхами к Червну при посаднике Фоме Ратиборовиче, но, не успев ничего, ушел, а на пятый год уже с большими силами — уграми, ляхами, чехами, к которым, вероятно, принуждены были присоединиться и Ростиславичи, — пришел под Владимир, где княжил сын Мономаха Андрей, занявший место умершего Романа. Мономах тотчас начал собирать войско, чтобы вместе с сыном Мстиславом идти на помощь к Андрею, но судьба помогла ему сама. Ярослав, уверенный в успехе, подъехав близко к стенам, требовал сдачи и, грозя князю Андрею и гражданам, говорил: «Город мой; если вы не выйдете с поклоном, то увидите, что будет, завтра приступлю и возьму город». Он ездил еще под острогом, как вышли два ляха, замыслившие убить его, неизвестно по какой причине, и легли под взъездом, а когда он возвращался назад и спустился по взъезду, на пути к своим товарищам, ляхи выскочили навстречу и пронзили его. Едва унесли его еле дышащего, и в ночь он умер. Угры, ляхи и чехи ушли восвояси, Володарь с Васильком также. К Владимиру посланы послы с мольбой и дарами. Так избавился он без всякого со своей стороны усилия от могучего врага, и богатое княжество Владимиро-Волынское досталось его роду. Летописец приписывает неожиданный успех смирению Мономаха, в противоположность гордости Ярослава.

Новгородцы, имея у себя молодого внука Мономаха, решились было на самоуправство и ограбили Даньслава и Ноздрчу, без сомнения, преданных Владимиру бояр, и действовавших вопреки новгородцам в его пользу. Владимир разгневался, как сказано в самой Новгородской летописи, велел Мстиславу привести всех бояр новгородских в Киев, завел их честному кресту, поточил виноватых и особенно сотского Ставра, а прочих отпустил домой. Случай необыкновенный в новгородской древней истории, доказывающий силу и могущество Мономаха.

Через год он даже послал туда своего посадника Бориса.

Таким образом, Мономах овладел почти всей Русской землей, по крайней мере, заставил себя слушаться везде. Киев, Переяславль, Смоленск, Суздаль, Ростов, Владимир, даже самый Новгород, принадлежали ему совершенно, Полоцк почти, и только черниговские князья, хотя и покорные, и галицкие, оставались самостоятельными.

Половцы при Владимире не смели шевельнуться. В 1116 г. он посылал сына своего Ярополка, а Давыд Всеволода, на Дон, и они взяли три города: Сугров, Шарукань, Балин.

Не имея возможности поживиться на Руси, половцы вынуждены были искать ее на стороне: так, в 1117 г. ходили они с Аепою на волжских болгар, которые отравили его с прочими товарищами, выслав им на поклон питье с растворенным ядом.

В 1116 году половцы бились два дня и две ночи сряду на Дону с торками, берендеями и печенегами, остатками разных племен турецких, кочевавших искони по тучным пастбищам нынешней южной России. Одоленные искали себе убежища в областях русских, где уже поселились прежде некоторые из их единоплеменников, и служили киевским князьям. Вслед за ними пришли беловежцы, без сомнения, — родом хозары. Владимир принял их всех и оставил военными поселениями на границах великого княжества Киевского, для охраны от других варваров; но некоторых из них, берендеев, через три года (1121) выгнал, вероятно, за набеги, от которых эти дикие сыны степей не могли удержаться, на соседние Русские земли, а другие, торки и печенеги, сами бежали, опасаясь его наказания за такие же подвиги. Впрочем, многие из них остались и верно служили киевским князьям.

Всех соседей Владимир держал в страхе. Сыновья, по указаниям его, ходили во все стороны и везде разносили страх русского имени, как то было в первые десятилетия норманнского владычества.

Мстислав в 1116 г. ходил с новгородцами и псковичами на чудь, взял их город Медвежью Голову и погостов без числа, и возвратился с большой добычей.

В 1120 году Андрей с половцами воевал ляхов, а Юрий из Суздаля ходил по Волге на болгар, победил их полки и взял много полона.

И Греция, после продолжительного спокойствия со стороны Руси, опять услышала на некоторое время это страшное для нее имя. В 1116 году зять Владимира, царевич Леон, сын императора Диогена, истинный или мнимый, ходил на его преемника Кир-Алексея, с помощью половецкой и, вероятно, русской, — и ему подчинилось несколько городов Дунайских, но в Доростоле два подосланных сарацина его убили. Тогда же Владимир послал на Дунай своего воеводу Ивана Войтишича, который занял многие города, и посажал посадников по Дунаю. В следующем году посылал он на Дунай сына Вячеслава с воеводой Фомой, сыном его старого сподвижника Ратибора, которые возвратились, однако, от Доростола без успеха.

Предание об этих походах на Империю, соединенное со славой имени Владимира, может быть, послужило основанием сказаниям новейших летописей о подвигах Мономаха в Греции. Они говорят, что Владимир, при самом вступлении на великокняжеский стол, посылал воевод во Фракию с сыном Мстиславом, что они завоевали всю Фракию, и что император Алексей, прося о мире, прислал Владимиру крест от животворящего древа, венец царский, с главы своей снятый, крабицу сердоликовую, из которой император Август веселился, и цепи златые. Мономах венчался будто этим венцом от руки греческого митрополита Неофита, привезшего драгоценные дары в Киев. (Несколько греческих вещей значатся, впрочем, в завещаниях московских князей с XIV века, и так называемые Мономаховы царские утвари употребляются при царских венчаниях).

Мономах, уже седой старец, приближался к закату дней своих, оставаясь старшим князем из всего Владимирова и Ярославова рода; старшие двоюродные его братья, от Владимира и Изяслава, скончались гораздо прежде, а Святославичи, Олег в 1115 и Давыд в 1125 году, кроме младшего Ярослава, который был годами, впрочем, моложе его. Даже из младших его двоюродных братьев никого при нем не оставалось в живых.

Всех своих сыновей он успел женить и всех дочерей выдать замуж при своей жизни, даже некоторых внуков и внучат, и посредством этих браков вошел в родство со многими европейскими государями. Сам он женат был три раза: первая супруга его была Гида, дочь английского короля Гаральда (прочие неизвестны).

Старший сын Мстислав женился на Христине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона. (Во второй раз — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидича.)

Их дочери выданы были замуж: одна за норвежского короля Сигурда, а потом за датского Эрика Эдмунда; вторая за Канута Святого, короля оботритского, отца Волдемара Славного, короля датского, названного этим именем, может быть, замечает Карамзин, в честь великого прадеда Владимира Мономаха; третья за греческого царевича (1121).

За сына Юрия (1107) Мономах взял половецкую княжну, дочь Аепы, внучку Осеневу.

За сына Романа в 1113 г. Володаревну.

Ярополк, из половецкого похода, в 1116 г., привел себе жену, «красну вельми», ясского князя дочь.

Андрей женился на внучке половецкого князя Тугоркана в 1117 г.

Дочь Евфимия выдана (1112) за венгерского короля Каломана, уже престарелого.

Вторая дочь, вероятно, Мария, за греческого царевича Леона, которого Анна Комнина называет самозванцем.

Третья, Агафия, за Всеволодка городенского.

Свои владения Мономах разделил между сыновьями следующим образом: старшему Мстиславу он отдал стол великого княжества Киевского, Ярополку Переяславль, Вячеславу Туров, Георгию Суздаль, Андрею Владимир, Всеволоду, внуку, Новгород. Распоряжения его простирались даже на внуков.

Этот славный, уважаемый, любимый всеми, ужасный врагам князь русский скончался в 1125 году, на берегу Альты, близ построенной им церкви святых мучеников Бориса и Глеба, 73 лет от рождения, княжив в Киеве 13, в Переяславле около 20 лет.

О кончине его переведем мы простые, но сильные слова Киевской летописи, которая лучше всего выражает народное мнение об усопшем:

«В лето 1125 преставился благоверный князь, христолюбивый и великий князь всея Руси, Владимир Мономах, иже просвети Русскую землю, как солнце пуская лучи, его же слух произыде по всем странам, — особенно же был он страшен поганым; братолюбец, и нищелюбец, и добрый страдалец за Русскую землю. Преставление его было мая 19. Тело его положено у святой Софии, у отца Всеволода, с песнями и молитвами обычными. Святители горестные плакали о святом и добром князе; народ и люди плакали о нем, как дети плачут по отце или по матери; вот как все о нем плакали. С плачем великим разошлись люди и дети его по тем волостям, что роздал им».

В Суздальской летописи встречаются при этом еще следующие замечания:

«Сей чудный князь Владимир старался сохранять Божии заповеди, и, нося страх Божий в сердце, всегда поминал слова Господни: о сем познают вы вси человеци, яко мои ученици есте, аще любите друг друга, и любите врагы ваши, и добротворите ненавидящим вас. Он не возносился, ни величался, а предоставлял все Богу, и Бог предал всех зломыслов под руки его, и он отпускал их одареных. Милостив был паче меры, не щадил имения своего, оделяя требующих, и церкви зижа и украшая».

Митрополит Никифор в вышеупомянутом послании свидетельствует то же самое:

«Руки твои простираются ко всем, говорит он князю. Ты не держишь у себя серебра и золота, но раздаешь все неимущим, а скотница (казна) твоя по благодати Божией всегда полна, неоскудна и неистощимая. Великую веру, продолжает та же летопись, имел он к Богу и к сродникам своим, к святым мученикам, Борису и Глебу, тем же и церковь прекрасную создал на том месте, на Альте, где была пролита неповинная кровь. Был очень жалостлив, и приял тот дар от Бога, что, входя в церковь и слыша пение, всегда проливал слезы, и молился всегда со слезами. За то Бог и совершал все его прошения, и исполнил лета его в доброденстве».

Такие отзывы продолжаются в летописях при всяком случае, например:

Продолжатель Несторов под 1139 г., описывая милостивый поступок Ярополка, говорит в похвалу ему: «Ярополк был милостив, добр, имел страх Божий в сердце, как и отец его имел страх Божий в сердце».

Летописец Василий прибавляет, рассказывая об осаде Мономахом Киева: «Он преклонился на мольбу княгини, ибо почитал ее как мать свою, ради отца своего, которого он любил и не ослушался никогда, ни при жизни, ни по смерти, потому и послушал ее, как мать; он любил и духовенство, особенно чернеческий чин, приходящих к нему напитывал и напоял, как мать детей; видел ли кого шумна или в зазоре, не осуждал, но все перекладывал на любовь».

Это любезное и необыкновенное в его время качество, снисходительность, видно и из следующих слов Поучения, примечательных и в авторском отношении:

«Кто прочтет сию грамоту из детей моих, из чужих людей, и не понравится ему она, не смейся и не сердись, скажи: на далеком пути, на санях сидя, безлепицу молвил».

В последнем отношении всего примечательнее начало Поучения, исполненное истинного красноречия:

«Я, худой, от деда своего Ярослава, благословенного, славного, названный в крещении Василием, а по-русски Володимером, от отца своего возлюбленного и матери Мономахини… пишу сию грамоту для детей моих и всех христианских людей. Имейте страх Божий в сердце и творите милостыню неоскудную — вот начаток всякому добру.

Велий еси Господи, и чудна дела Твоя! Никакой разум человеческий не может не поведати чудес Твоих: как небо устроено, солнце… как луна и звезды, и тьма и свет, и земля на водах положена, Господи, Твоим промыслом!.. И сему чуду дивимся, как человек созданный от персти бывает разноличен; если весь мир совокупить, то всякий явится с своим образом? И птицы небесные умудрены Тобой, Господи? Егда повелишь, воспоют и возвеселят… Благословен еси Господи и хвален зело… Иже не хвалит Тебя Господи, и не верует всем сердцем и всею душою во имя Отца и Сына и Святого Духа, да будет проклят.

Научися верный человече, быть благочестивым делателем, по Евангельскому слову, помысл чист имети, понуждайся на добрые дела, Господа ради: очам управленье, языку удержанье, уму смиренье, телу порабощенье, гневу погубленье. Лишаем — не мсти; ненавидим и гоним — терпи; хулим — моли; умертвим грех. Господь указал нам побеждать врага тремя добрыми делами: покаяньем, слезами, милостынею. Помните, что ими улучить можно милость Божию, не тяжкая это заповедь, — не одиночество, не чернечество, не голод, что творят иные добрые».

Современные свидетельства, а еще более самые действия Мономаха, переданные нами согласно со всеми летописями, подтверждают искренность и правдивость его слов. И народ любил Мономаха за его княжеские доблести, за его человеческие добродетели. Во всей Русской земле чтилась память его долго после его кончины.

Новгородцы в 1142 году говорят Всеволоду Ольговичу: «Не хотим ни сына твоего, ни брата, ни племянника вашего, хотим племени Владимира».

Киевляне в 1147 г. отвечают Изяславу Мстиславичу, звавшему их на Олеговичей, среди которых находился сын Мономаха: «Княже, не гневайся на нас, на Владимира племя руки поднять не можем; на Олеговичей, так пожалуй, хоть с детьми».

В то же время куряне отказались перед сыном этого Изяслава, Мстиславом, идти на его противников, между которыми находился внук Мономаха: «За тебя князю, биться рады, а на Владимира племя, говорили они, не можем идти, на Юрьевича руки поднять не можем».

(И позднейшее потомство сохранило то же почтение, ту же любовь к Мономаховой памяти. Когда в XVI веке возникла мысль о царском титуле для великих князей московских, имя Мономаха тотчас представилось правительству. Так и теперь — венец, которым венчается русский царь в великую минуту вступления на престол первой державы в мире, именуется Мономаховым, как бы в знамение той любви, той взаимной преданности, того высокого, чистого духовного союза, который долженствует быть между русским царем и русским царством.)

Стол киевский был занят старшим сыном Мстиславом. Заблаговременно призванный отцом из Новгорода и живший подле в Вышгороде, он имел силу в своих руках, и никто из старших по праву, не многих, впрочем, князей — не мог с ним спорить, как прежде никто не мог спорить с его отцом.

Владение Мономаха хотя и разделилось между пятью его сыновьями, но они все находились в полном послушании у старшего, благодаря его доблестям.

Княжение его, впрочем, очень кратковременное, 1125–1132, было совершенным продолжением Мономахова, грозное как для внешних, так и для внутренних врагов. Половцы, пытавшиеся напасть на Переяславское княжество, были отражены братом великого князя Ярополком, но Мстислав тем не удовольствовался: он послал своих воевод на дикое кочевое племя, прогнать их как можно далее от русских пределов:

«Се бо Мстислав великий наследи отца своего пот Владимира Мономаха великого. Владимир сам собою постоя на Дону, и много пота утер за землю Русскую, а Мстислав мужи своя посла, загна Половцы за Дон, и за Волгу, и за Яик, и тако избави Бог Русскую землю от поганых».

Дома прежде всего он должен был принять участие в делах Черниговского княжества, которое, по кончине славного своею кротостью Давыда Святославича, было отнято у дяди, Ярослава, племянником Всеволодом Ольговичем. Мстислав обещался помочь обиженному, но не исполнил своего обещания. Особенно подействовал на него Григорий, игумен Св. Андрея, любимый еще отцом Мономахом и самим Мстиславом. Он не допустил Мстислава идти войною на Всеволода, сказав: «Лучше преступить крестное целование и не начинать войны, нежели проливать христианскую кровь». Собрав собор архиерейский, он объявил Мстиславу торжественно: «Мы берем грех на себя». Мстислав послушал их, и всю жизнь, прибавляет летописец, раскаивался в этом преступлении клятвы. Может быть, просьбы дочери, жены Всеволода, вместе с уступкой Курска также имели здесь участие в решении Мстислава. Несчастный Святославич вынужден был оставить добычу у похитителя и удалиться в свой Муром, где он стал родоначальником князей муромских и рязанских.

Гораздо строже был Мстислав в отношении к полоцким князьям, «зане не бяхуть его воли, и не слушахуть его, коли зовяшеть в Русскую землю в помощь, но паче молвяху Бонякови шелудивому во здоровье, и про се ся Мстислав разгневася на не, и хотяше на не ити».

Половцы на некоторое время задержали Мстислава.

В 1127 году, то есть на второй год после своего вступления на великокняжеский стол, он снарядил общий поход против полоцких князей: брату Вячеславу он велел идти на кривичей из Турова, брату Андрею из Владимира, зятю Всеволоду из Городна, Вячеславу Ярославичу из Клеческа. Сборное место их назначено под Изяславлем. Всеволод Ольгович должен был идти на Стрежев к Борисову, Иван Войтишич с торками, сын Изяслав из Курска, сын Ростислав из Смоленска, к Дрютеску, сын Всеволод с новгородцами к Неклочу.

Все князья должны были выступить в один день, 11 августа. Полочане, стесненные со всех сторон, должны были покориться, по взятии Логожска и Изяславля, выгнали от себя князя Давыда Всеславича с сыновьями, и приняли от руки Мстислава Рогволода.

Через два года (1129) Мстислав опять разгневался на полоцких князей и послал за ними привести их в Киев. Здесь, посадив в три ладьи Давыда, Ростислава и Святослава Всеславичей, с женами их и детьми, двух Рогволодовичей, «поточи их Цареграду за непослушание их», а города кривские отдал в управление своим мужам.

В следующем году (1130) Мстислав посылал сыновей своих на чудь, которая и была обложена данью.

Наконец в 1131 ходил он сам на Литву, с сыновьями, Ольговичами и Всеволодом городенским, опустошил много земли, но часть его киевлян, не успевшая за ним следовать, была перебита этими дикарями, которые, вышедши из своих убежищ в лесах, где они прятались, нагнали отставшую дружину и истребили ее.

На Святой неделе в пятницу, 15 апреля 1132 года, Мстислав скончался, предоставив княжение брату Ярополку и отдав ему на руки своих сыновей.

Через день, 17 апреля, в воскресенье, он был похоронен в церкви Св. Феодора, его ангела, им построенной в 1129 г. В год своей смерти он заложил еще церковь каменную Божией матери Пирогощей. При нем также была освящена церковь святого Андрея в Янчине монастыре.

Семейство осталось после Мстислава многочисленное — сыновья: Всеволод, княживший в Новгороде (изгнанный оттуда и скончавшийся вскоре в Пскове).

Изяслав и Ростислав, сидевшие на великокняжеском столе, один после другого, Святополк и Владимир, родившийся в год его смерти.

Последние двое, особенно Владимир, не поддержали славы отцовского имени.

Дочери: одна выдана была в замужество за Всеволода Ольговича черниговского, другая за полоцкого князя Брячислава Давыдовича, третья за Ярослава Святополчича, четвертая за венгерского королевича Гейзу, пятая за греческого царевича.

Мстислав получил пятую часть из Мономахова наследства, а теперь его пятая часть разделилась еще на четыре.

Потомство Мстислава знаменито в Русской Истории подвигами Ростиславичей и преимущественно родом старшего сына Изяслава, через внука Мстислава, и правнука Романа волынского, давшего столько славных государей княжеству и королевству Галицкому.

С Ярополка (1132) собственно начинается смятение в древней Руси. Число князей увеличилось. Три степени или поколения были уже на поприще действий, которые входили между собою в состязание.

Случилось, что способнейшие нашлись между младшими, а самый старший был слаб и мягок, не похож ни на отца Мономаха, ни на брата Мстислава.

Он захотел прежде всего исполнить слово, данное умершему великому князю и пристроить его детей. С этой целью призвал он из Новгорода старшего племянника Всеволода, и предоставил ему Переяславль.

Братья перепугались, думая, что Ярополк хочет и Киев отдать ему после своей смерти, взялись за оружие, и не успел Всеволод сесть на своем столе, как на другой же день выгнал его оттуда дядя Юрий, и он вынужден был возвратиться к новгородцам, которые его, однако же, не захотели принять.

Ярополк выгнал Юрия, в свою очередь, через восемь дней, из Переяславля, и призвал туда другого племянника, Изяслава из Полоцка. И этот просидел немного долее своего старшего брата, вынужденный уступить княжение Вячеславу, вследствие нового договора братьев, которые, видно, успели охладить привязанность великого князя к племянникам (1133).

Полочане так же, как и новгородцы, не были довольны переменой, выгнали от себя оставленного Мстиславича и призвали одного из возвратившихся своих князей, Василька.

Изяслав получил Туров и Пинск в дополнение к оставшемуся у него из прежней волости Минску. Но недолго владел и Туровом. Вячеслав прогнал его оттуда (1134), оставив Переяславль, отданный великим князем младшему брату Юрию в обмен на Суздаль, Ростов и прочую область.

Тогда, улучив благоприятную пору, поднялись Ольговичи, лишившиеся Курска. Соединившись с Давыдовичами, они начали войну против великого князя, под предводительством своего брата Всеволода, который, видя слабость и распри, без дальнейшего повода, рад был случаю в мутной воде наловить себе рыбы.

Мстиславичи, оставшиеся вследствие всех этих переворотов ни с чем, решились присоединиться к ним, против своего несчастливого благодетеля.

Изяслав, которого брат Всеволод хотел было с новгородцами посадить в Суздале, узнав о происшедшем на юге, прибыл, после неудачного похода до Дубны, в Чернигов (1134).

Начались походы из Киева в Чернигов, и из Чернигова в Переяславль и Киев. Села на обеих сторонах горели, и жители убегали спасаться в лесах.

Великий князь, с намерением расстроить составившийся против него союз, дает, наконец, Изяславу Владимир, из которого Андрей перешел в Переяславль. Юрий должен был идти назад в Залесскую сторону. Но Ольговичи продолжали искать своего. «Что наш отец, твердили они, держал при вашем отце, то хотим и мы держать при вас. Если нет, то не пеняйте на то, что будет; вы виноваты, на вас наша кровь». Следующий год весь прошел в военных действиях. Ольговичи напали на Переяславль. Великий князь поспешил к брату на помощь (1135). В верховьях Супоя противники сошлись. Половцы побежали. Киевская дружина за ними, а князья остались одни. Василько Маричич, внук Мономаха, пал, и многие за ним с обеих сторон. Братья — Ярополк, Вячеслав, Юрий и Андрей, увидев полки свои расстроенными, отъехали восвояси, а бояре их, возвратясь из погони на помощь с тысяцким, попали Ольговичам в руки.

Всеволод устремился на Киевскую область, и все не мог ничего сделать. Увидя, что Ярополк начал собирать войско против него, он отошел к Чернигову. Начали переговоры о мире, но никак не могли договориться. Зимой Ольговичи опять явились с половцами на киевской стороне Днепра, воевали от Триполя около Красна и Василева до Белгорода по Желани, и далее, до древлян.

Воины Ярополка собрались во множестве со всех земель; он мог надеяться на успех, но не захотел проливать крови, уступил, «сотворися мний», и отдал Ольговичам то, чего они хотели, вопреки мнению братьев и дружины, которые, во что бы то ни стало, хотели решить распрю оружием. Свои укоряли и хулили его за это смирение, но зато он прекратил тем брань лютую (1136).

Ольговичи недолго оставались в покое. Всеволод искал, видно, больше того, что получил. Он хотел всего, и чем сильнее становился, тем был все жаднее.

Он опять привел половцев и ворвался с ними в Переяславское княжество, взял Прилук и другие города, собрал Посульское. Ярополк, как ни желал мира, понял, что добром ничего ни сделаешь, и решил покончить с ним разом. Созвался со всеми братьями и племянниками, вытребовал к себе суздальцев и ростовцев, смольнян и полочан, туровцев. От Васильковича и Володаревича пришли галичане, и от короля венгерского поспела помощь, призваны берендеи. С такой силой явился великий князь под Черниговом. Всеволоду пришлось плохо, надеяться было не на что, он оробел и решил бежать, но черниговцы не пустили его и заставили смириться перед Ярополком; «и тот простил его, милостивый нравом, подобно отцу».

Вскоре по заключении мира Ярополк скончался (18 февраля), и положен в Янчине монастыре у Св. Андрея.

Следующий за ним брат его Вячеслав немедленно прибыл в Киев (24 февраля) и занял его место.

Но неугомонный Всеволод и не думал оставить его там в покое. Зная его слабость, чувствуя свое превосходство, надеясь на верных друзей своих — половцев, он вздумал захватить себе великое княжество и выгнать Вячеслава из Киева, как прежде выгнал тот дядю Ярослава из Чернигова. Сила была для него правом. Собрав малую дружину, сколько случилось под рукой, он с братьями явился тотчас под Вышгородом и занял его. На другой день подступил он к Киеву, стал в Копыреве конце и начал зажигать дворы под городом (4 марта), послал сказать Вячеславу без всяких околичностей, чтобы тот шел вон. Вячеслав не мог противиться и отвечал ему с митрополитом: «Я пришел по уставу наших отцев, после братьи своей, Мстислава и Ярополка, а если тебе захотелось этого стола, покидая отчину, то, пожалуй, я стану тебя меньше; отойди Вышегороду, я уйду в свою волость, в Туров, а Киев тебе».

Всеволод Ольгович (1139) стал великим князем, не имея на то ни малейшего права, как сын отца, не сидевшего никогда в Киеве, как младший даже в своем роде, сравнительно с Давыдовичами.

Занять киевский стол удалось легко, но удержать его оказалось гораздо труднее. Сыновья Мономаха, Вячеслав, Юрий и Андрей, естественно, негодовали на Всеволода, который лишил их отцовского наследия; племянники их, Мстиславичи, теряя законную и верную надежду заступить некогда их место, не могли чувствовать к нему расположения. На собственных братьев, родных и двоюродных, не мог он вполне полагаться, потому что у них были свои особенные причины к неудовольствию. Черниговом Всеволод владел не по праву, выгнав родного дядю Ярослава; собираясь на Киев, он обещал дать под собою Чернигов брату Игорю. Тот и явился за исполнением обещания, но Всеволод отдал Чернигов Давыдовичам, которым следовал он по праву, и которые его давно дожидались. Таким решением он перессорил братьев между собою. Родные отошли от него, раздраженные, готовиться к наступательным действиям.

Всеволод не боялся этих опасностей. У него, избалованного счастьем, носились в голове другие мысли. Он хотел один держать всю землю Русскую, и, предупреждая законные притязания Владимировичей, равно как и Мстиславичей, лишить их средств вредить себе, отнять у них остальные волости: Туров у Вячеслава, Переяславль у Андрея, Владимир у Изяслава, Смоленск у Ростислава.

Замыслы обширные, для исполнения которых ему необходима была помощь, и он начал искать ее.

Первые помощники были половцы, издавна ему знакомые, готовые за серебро и золото воевать, с кем угодно.

На ляхов мог он надеяться по родственным связям.

Давыдовичи должны были служить ему в благодарность за уступленный им Чернигов.

Галицким князьям обещал участие в добыче на Волыни.

Новгородцы были на его стороне после ссор с Юрием и просили его брата или сына.

Наконец, братьев он привлекал видами на вознаграждение из будущих приобретений.

Всеволод распорядился вот как: сам с сыном Святославом пошел на Переяславль; галицкие князья должны были ударить на Владимир, Ольговичи на Туров, новгородцы на Суздаль.

Меры задуманы хитро, но привести их в действие оказалось по времени неудобным; они не удались, и Всеволод должен был ограничить свои желания.

Он стоял на Днепре и послал к Переяславлю брата Святослава. Андреева дружина встретила его, разбила и преследовала, но князь не пустил ее гнаться дальше границы.

Великий князь нашел себя вынужденным отказаться хоть на время от своего намерения и оставить Переяславль за Андреем. Он потребовал только, чтобы Андрей всегда держал его сторону. Они заключили мир, и Андрей целовал крест. В эту же ночь загорелся Переяславль; воины Всеволода не тронулись с места. На другой день, поутру, Всеволод прислал сказать Андрею: «Видишь, я креста не целовал еще тебе, а у вас случился пожар. Это мне Бог давал, — вы сами зажгли. Я мог сделать с вами все, что мне угодно, если бы хотел вам лиха. Смотри же, исправляй, в чем целовал крест. Исправишь, — то добро, а не исправишь — рассудит Бог».

Всеволод поцеловал крест и оставил Андрея в покое. Он не достиг своей цели, но, по крайней мере, приобрел союзника.

Отряд галицкий успел еще менее: воины, шедшие на Изяслава Мстиславича к Владимиру, дойдя до Горыни, всполошились от неизвестной причины и вернулись восвояси, не сделав ничего.

Ляхи опустошили только Владимирскую волость, Давыдовичи Туровскую.