ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ СВЯТОСЛАВ

945-972

Древляне, убив Игоря, испугались последствий. Во избежание мести, они решили звать вдову его Ольгу в супружество за князя своего Мала, «а со Святославом мы сделаем тогда, что хотим», подумали они и отправили в ладье посольство в Киев, но напрасно: мужественная княгиня русская наказала их жестоко, судя по преданию, которое сохранилось в народе о ее действиях. Когда послы пристали к Боричеву взвозу, она пригласила их к себе. «Добрые гости пожаловали, приветствовала она их, что вам угодно?» Те отвечали: «Нас прислала Деревская земля объявить тебе: мы убили твоего мужа; муж твой был как волк, расхищая и грабя, а наши князья добры: оборонили свою землю. Выдь за нашего князя Мала». Ольга сказала: «Люба мне речь ваша, потому что мужа мне не воскресить, и я хочу почтить вас перед здешними людьми. Ступайте теперь в свою ладью; завтра я пришлю за вами, а вы говорите послам: не хотим ехать на конях, ни пеши идти, понесите нас в ладье». Между тем, Ольга велела выкопать на теремном дворе, за оградой, большую и глубокую яму. Поутру, сидя в тереме, послала она за гостями своих людей, звать их на великую честь. Те отвечали: «Не едем на конях, ни на возах, понесите нас в ладье». Киевляне понесли их в ладье, молвив: «Неволя нам; князь наш убит, а княгиня хочет идти за вашего князя!» Послы сидели и величались. Но их принесли на двор Ольгин и бросили в яму вместе с ладьей. Ольга, смотря на них, закричала им из окошка: «Добра ли честь вам?» «Лютее Игоревой смерти», стенали несчастные. Она велела засыпать их живых землей, а потом послала сказать древлянам: «Если вы в самом деле меня просите, так пришлите за мной послов знатных, чтоб я в великой чести пришла за вашего князя, а то не отпустят меня люди киевские».

Древляне собрали лучших мужей, державших их землю, и послали в Киев. Ольга велела истопить для них баню: когда они вошли, княгиня велела запереть двери и зажечь строение; все они сгорели.

Тогда послала она опять сказать древлянам: «Я уже иду к вам, готовьте меды многие в городе, где убили моего мужа, да поплачусь над гробом его и сотворю ему тризну». Древляне свезли меды многие и заварили. Ольга с небольшой дружиной пришла ко гробу Игоря, плакала по мужу своему и велела людям своим насыпать могилу высокую; когда насыпали ее, велела сотворить тризну. Древляне сели пить, а отроки Ольгины им служили, по ее приказанию. «Где наши послы, спрашивали они Ольгу, которых мы посылали за тобою?» «Идут за мной», с дружиной мужа моего, отвечала она. Когда упились древляне, Ольга велела дружине сечь их, и было перебито пять тысяч.

Княгиня возвратилась в Киев, разместив воинов по остальному населению.

Но месть ее тем не кончилась. В следующем году собрала она многочисленное войско и пошла на Деревскую землю, взяв с собою сына своего Святослава, еще ребенка. Древляне хотели защищаться. Перед выстроившимися полками, Святослав, чуть держась на коне, метнул копье, но копье, едва пронесясь через уши коня, упало ему под ноги. «Князь начал, вскрикнули Асмуд, кормилец его, и воевода Игорев Свенельд, последуем за князем!» Дружина ударила, и древляне были разбиты, бежали и заперлись по городам. Ольга устремилась к Коростену. Жители боролись отчаянно, потому что они убили Игоря и знали, чего им следует ожидать. Целое лето стояла Ольга, и, не сумев взять города оружием, придумала взять хитростью. Она послала сказать гражданам: «До чего хотите вы досидеться? Все города ваши отдались мне под дань и делают спокойно нивы свои, а вы умрете с голода, если не предадитесь». Древляне отвечали: «Мы рады были бы даться под дань, но ты хочешь мстить за мужа своего». «Нет, отвечала Ольга, я отомстила уже обиду мужа моего, когда вы присылали послов своих в Киев, и во второй раз, и в третий, творя ему тризну. Больше мстить я не хочу, а буду довольна малою с вас данью и уйду». «Чего ты хочешь от нас, спросили древляне, мы рады давать медом и мехами». «Меда теперь у вас нет, отвечала Ольга, ни мехов; я не хочу налагать на вас дани тяжкой, как мой муж; я спрошу у вас мало, потому что вы изнемогли в осаде: дайте мне с двора по три голубя и по три воробья». Древляне были очень рады, собрали птиц и прислали Ольге с поклоном. Ольга приняла и отпустила посланных со словами: «Ну вот, вы и покорились мне и моему дитяти, идите в град свой, а я отправлюсь в Киев». Древляне возвратились в Коростен, рассказали слышанное, и все люди в городе обрадовались. А что сделала Ольга? Она раздала голубей и воробьев воинам, велела им привязать к каждой птице горящую ветку, и, лишь только смеркнется, пустить их на волю. Приказание исполнено, и выпущенные птицы полетели в гнезда свои, под стрехи, в голубятни, — и вдруг все загорелось в городе: дома, сараи, деревья; не было ни одного двора, который бы не пылал, а гасить было нельзя, потому что все дворы загорелись вдруг. Жители побежали вон из города и попали прямо в руки воинов Ольгиных, которым приказано было ловить их. Ольга взяла город, сожгла его, пленила старейшин и всех жителей: одних перебила, других продала в рабы мужам своим, а на прочих наложила тяжелую дань, две части которой шли на Киев, а одна в Вышгород, собственный ее удел.

Потом пошла Ольга по всей Деревской земле с сыном и с дружиною, устанавливая свои порядки.

На следующий год ходила она к Новгороду и определила дани по Мсте и Луге. Становища и угодья ее были известны до позднейшего времени, как и по Днепру, и по Десне. Село ее, Ольжичи, долго сохраняло это имя. Сани ее были целы в Пскове даже во времена Нестора, то есть через 250 лет после ее смерти; Ольгина гора, Ольгин крест, Ольгины слуды, оставались там долго в памяти народной.

Исходив всю свою землю, она вернулась в Киев и жила спокойно, пребывая в любви с сыном своим.

В 955 году Ольга, пылкая, любопытная, деятельная, отправилась в Константинополь с многочисленной пышной свитой — увидеть город, получить дары, принять там святое крещение, приобщаясь вере, издавна уже известной в Киеве между ее единоплеменниками, и поразившей, видно, ее пылкое сердце.

Это случилось в царствование императора Константина Багрянородного, который сам описал для нас ее пребывание в своей столице со многими любопытными подробностями.

Сентября 9 дня, в среду, приготовлено было во дворце великолепное торжество для принятия… Ольга вошла первая, за нею следовали княжеские особы, ее родственницы, потом знатнейшие придворные госпожи, одна за другой. Великая княгиня остановилась на том месте, где обыкновенно, именем царским, логофет (канцлер) спрашивает иностранных посланников. Шествие заключали посланники русские и купцы, которые стали несколько ниже решетки.

Логофет повел княгиню в приемную палату, где император сидел на золотом троне, окруженный знатнейшими царедворцами, со всеми знаками их высокого достоинства. Поговорив немного с императором, она удалилась в ближние покои, где и села.

Роскошный обед происходил в палате Юстиниановой. Императрица сидела на высоком престоле Феофила, со снохою подле. Русская княгиня стояла в стороне до тех пор, пока прочие княжеские особы не введены были стольником. Все они поклонились императрице в землю, а гордая Ольга слегка только наклонила голову, как заметил император, и села на том месте, где стояла, за стол, за которым сидели знатнейшие придворные госпожи. Во время обеда певчие пели стихи в честь царского дома, а после представлялись разные игры.

В золотой палате происходил другой стол, к которому были приглашены все посланники русских князей, знатнейшие Ольгины служители, также и купцы русские.

После обеда гости были одарены подарками: племянник княгини получил 30 милиарисий или сребренников (ценою около рубля), 8 знатнейших служителей по 20, двадцать послов по 12, сорок три купца по 12; воины Святославовой дружины по 5, шесть служителей при посланниках по 3, а переводчик княгини 15 милиарисий.

Когда император встал из-за стола, началось угощение сластями на осыпанных драгоценными каменьями блюдах, которыми уставлен был золотой стол в приемной палате. За него сели Константин и сын его Роман со своими детьми, царева невестка и великая княгиня Ольга. Ей подарено было еще 500 милиарисий на богатом блюде, шести родственникам по 20, а восемнадцати знатным мужам по 8.

Святое крещение приняла Ольга от патриарха Полиевкта, а восприемником от купели был сам император Константин. Имя наречено ей Елена, в память древней царицы, матери равноапостольного царя Константина.

Патриарх поучал ее в новой вере, поведал ей о церковном уставе, о молитве и посте, о милостыни, о воздержании тела. Наклонив голову, внимала она его учению, «стоявше аки губа напаяема».

Ольга прожила в Царьграде около двух месяцев. 18 декабря, в воскресенье, был опять обед во дворце за двумя столами: в золотой палате обедали русские, в присутствии императора, а в палате Св. Павла кушала великая княгиня с императрицею, царевой невесткой и детьми. Ольга получила в дар 200 милиарисий, посланники ее по 20, священник Григорий 8, шестнадцать ее родственников по 12, восемнадцать знатных мужей по 6, двадцать два посланника по 12, сорок четыре купца по 6, и два переводчика по 12 милиарисий.

Собравшись в обратный путь, Ольга пришла к патриарху, прося у него благословения: «Люди мои поганы, и сын мой также. Помолись о мне, владыко, чтоб Бог сохранил меня от всякого зла». Патриарх старался убедить ее в помощи Божией и милости и отпустил в отечество.

Император одарил ее снова и простился с нею, называя ее своей дочерью, но Ольга была недовольна константинопольским приемом, наскучившим, вероятно, множеством мелочных обрядов, которым, вольная и гордая, она должна была подчиняться при греческом дворе, или оскорбившись ничтожностью даров, полученных ею от императора.

Еще в 12 столетии показывали в Константинополе русским паломникам Ольгино золотое блюдо, оставленное ею в дар одной из местных церквей.

Греческое путешествие облеклось тотчас на Руси баснословными вымыслами и подало повод ко многим рассказам, свидетельствующим о том высоком мнении, какое имел народ об уме своей княгини. Говорили, что император, увидев ее, прельстился ее красотою и достоинствами и хотел на ней жениться.[4] «Крести меня, требовала Ольга, а если ты не хочешь крестить, то я не крещусь». Царь исполнил ее желание, и когда хотел приступить к своему, то она возразила: «Как можешь ты жениться на мне, после того как сам крестил меня и нарек своей дочерью!» «Переклюкала меня еси Ольга (т. е. перехитрила)», должен был он сознаться удивленный и оставил ее в покое.

Вскоре по возвращении Ольги в Киев, Константин прислал к ней посольство с напоминанием о ее обещании доставить ему воинов на помощь, челядь, воск и скору,[5] в знак благодарности за его дары. «Скажите ему, отвечала Ольга, если он постоит у меня столько в Почайне, сколько я стояла у него в гавани, тогда я пришлю ему, что обещала».

Великая княгиня Ольга, приняв к сердцу новое учение, обещавшее ей вечные радости, пожелала, разумеется, больше всего сделать участником их своего милого, единственного сына, и начала тотчас убеждать его, чтобы он принял святое крещение, но Святослав не хотел ее и слушать. И в самом деле, ему ли, пылкому юноше, воспитанному в бранных норманнских обычаях, могли понравиться святые истины веры Христовой: он уже отведал жизни и ее сладостей, душа и тело его жаждали тревог и деятельности, он мечтал только о кровавых сечах и пирах за столом Одиновым, в чертогах Валгаллы, где ожидают храбрых прекрасные девы. Закон мира, терпения, воздержания, был противен Святославу так же, как и буйным его товарищам, которые видели в нем осуждение всего, чем мила и дорога им была жизнь, и потому презирали всегда тех, кто оставлял веру отцов своих. Напрасно твердила ему Ольга: «Сын мой, я познала Бога и радуюсь; и ты будешь радоваться, если познаешь Бога». «Дружина будет смеяться надо мною, прерывал ее нетерпеливый Святослав, как мне принять закон одному?» «Все окрестятся, лишь бы ты начал», возражала с неудовольствием Ольга, но юноша отворачивался от нее с досадой, сердился и продолжал творить «норовы поганские», для него любезные.

Тяжело было матери, горячо любившей сына, видеть, как мало он обращал внимания на ее увещания и просьбы; страшно было ей думать, что ожидает его в будущем свете, теперь перед ее глазами открывшемся, за такое слепое упорство; но делать было нечего. Затаив грусть в сердце, она умолкала, печальная, и возлагала всю надежду на Бога: «Если Бог хочет помиловать род мой и землю Русскую, то возложит им на сердце обратиться к нему, как возложил и мне», так думала Ольга, и молилась за сына «по вся дни и нощи», говорит летописец, «кормящи сына до мужества его и до возраста его».

А он, возросший и возмужавший, позабыл вовсе о ее наставлениях: он думал только о битвах и тотчас начал «собирать вои многи и храбры, легко ходя, аки пардуст», посылая сказать племенам, на кого собирался: «Хочу на вас ити».

Стан его не походил на прежние: обоза за ним не следовало, шатров не имел он никогда, а спал на голой земле, положив под себя войлок, с седлом в головах. Котлов с ним не бывало, и мясо не варилось: на углях пек он, что ему попадалось — конину, зверину или говядину, и ел «потонку изрезав». Так жил он, так жили и все его воины.

С какой же страны начать ему свои бранные поиски? Куда идти? В знакомые места, где уже воевали его удалые соотечественники, ему не хотелось: что взять на севере? Трудно ли справляться со смирными славянскими племенами на западе! На юг, под Царьград, дорога была слишком известна. И Святослав решил идти на восток, к Волге, туда, где так ужасно погибли Игоревы дружины, и где тлевшие кости их давно призывали себе мстителей.

По степям, по рекам, через дремучие леса, путями непроходимыми, пришел он из Киева, наконец, на Оку; там жило суровое племя вятичей. «Кому дань даете?» спросил Святослав. «Даем по шлягу от рала хозарам», отвечали они. Русский князь обложил их своею данью и пошел далее.

Сначала плыл он Окою, из Оки переправился в Волгу, спустился вниз по этой широкой реке, и увидел, наконец, за нынешней Казанью, богатый город Булгар, производивший издревле обширную торговлю с арабами, хозарами, весью, пермью и самою русью, и бывший складочным местом товаров Востока и Севера.

Чего желать лучше молодому князю? Можно ли ему упустить из рук такую привлекательную добычу? Святослав напал на Булгар с удалой своей дружиной, взял, ограбил и разорил так, что этот знаменитый город долго не мог подняться и достичь прежней степени величия.

Поплыв ниже, Святослав покорил буртасов, страна которых простиралась от левого берега Волги далеко в глубь Азии.

За буртасами встретилось с ним войско козарское, вышедшее с самим каганом защищать пределы своей земли. Но могло ли оно остановить поток гордого победителя! Произошло сражение, и хозары были разбиты наголову, дорого заплатив за истребление руси в 913 году.

Уничтожив войско, Святослав уже не находит более никаких препятствий. Несчастные жители бросались с дороги, искали себе спасения в соседних странах, надеясь после первого погрома заключить договор с русью и опять поселиться на своей родине в их подданстве. Святослав благополучно достиг устья Волги, где процветал издавна по обеим берегам ее знаменитый Итиль, еще более богатый, чем Булгар, столица хозарских каганов, славная на всем Востоке, долговременное пребывание народа образованного, и сборное место многих азиатских торговцев. Город был уже пуст. Жители разбежались; одни на ближнем острове готовились к обороне, другие удалились на остров Дербентский и со страхом ожидали решения своей участи. Святослав взял город и нашел здесь еще более добычи, чем в Булгаре; воины его разграбили и опустошили все.

И вот перед ними необозримое Хвалынское море. Могли ли внуки норманнов преодолеть искушение разгуляться по широкому его раздолью, поиграть с его ветрами и волнами, поспорить с бурями, и, наконец, посмотреть тех плодоносных берегов, где уже были их отцы и так легко разнесли славу ужасного русского имени!

Русь пустилась по Каспийскому морю, и дня через четыре или пять высадилась уже на берегах Дагестана. Там красовался Семендер (между Итилем и Дербентом, близ Тарху), со своими мечетями, синагогами, церквями, окруженный садами и виноградниками, в которых считалось до сорока тысяч лоз. Он разделил участь Булгара и Итиля.

Святослав у подножия Кавказа! Он победил здесь ясов, обитавших в пределах Грузии, и касогов, соседних с Азовским морем. Тогда же, вероятно, был занят русью и остров Тамань, образуемый двумя устьями Кубани.

Здесь, в виду любезного руси Черного моря, на крепком острове, по любимому обычаю норманнов, мог он отдохнуть после долгих утомительных походов и сохранить без опасности добычу, которой был обременен; после, он, кажется, и оставил здесь несколько воинов, чтобы удержать за собою это важное место, при двух морях, ключ к странам Кавказским, с которыми теперь он только что познакомился, — основание княжества Тмутораканского, на развалинах Таматархи или Фанагории, принадлежавшей древнему Боспорскому царству.

Отсюда Святослав мог идти вверх по Дону; он взял хозарскую крепость на берегах этой реки, верстах в семидесяти от устья, Саркел или Белую Вежу, построенную для хозаров греческими мастерами от набегов печенежских, перед тем лет за сто; поднимаясь еще выше, напал на вятичей, обложил их данью и вернулся в Киев по старой дороге, которой вышел оттуда.

Три года продолжались бранные набеги молодого князя. Слава о его подвигах пронеслась повсюду. Обитатели Джордшана, еще полные страха, рассказывали Ибн Гаукалу, арабскому путешественнику, около 969 года, о губительном нападении руси, которое осталось надолго в памяти приморских Каспийских областей и попало во все современные летописи.

Страны, прилежащие к Черному и Азовскому морю, также с трепетом услышали новое имя, грозившее затмить все прежние. Калокир, сын херсонского начальника, известил о нем, вероятно, императора Никифора Фоку, и получил поручение пригласить могучего русского витязя на помощь империи.

Не успел отдохнуть Святослав в Киеве, как явилось к нему это посольство. Греки просили Святослава наказать болгар, навлекших на себя гнев Никифора, за то ли, что они не мешали уграм переправляться через Дунай и тревожить пределы империи, или за то, что требовали от него дани.

Святослава зовут на войну! Он ли откажется? Какой пир для него веселее войны? А греки предлагают ему еще тридцать пудов золота, кроме будущей добычи.

С восторгом услышал он предложение, думал не долго и кликнул клич по всей стране своей, возбуждая особенно молодежь, которая, только что наслышавшись о блистательных его подвигах на Оке, Волге, Каспийском море, Кавказе, рвалась и без того делить с ним труды, опасности, добычу и славу.

Собралось многочисленное войско, до шестидесяти тысяч человек, по свидетельству греков, и легкие ладьи понеслись по знакомому Днепровскому пути, объявились скоро на Черном море и вошли в устье Дуная.

Встревоженные болгары, собрав, что могли, силой хотели воспрепятствовать высадке. Напрасно. Удалые варяги быстро выскочили из своих судов, подняли перед собою длинные щиты, обнажили мечи и начали рубить наповал во все стороны. Болгары не выдержали стремительного удара, смешались, бежали и вынуждены были запереться в Доростоле (что ныне Силистрия). Царь их Петр тут же умер, пораженный от горести внезапным ударом. Святослав пустился по Дунаю, взял семьдесят городов и обосновался в Переяславце.

Тогда-то хитрый грек, который находился беспрестанно при нем, вкрался ему в душу и стал почти братом, сообщил ему тайные свои намерения, внушенные, вероятно, его же доблестью, которой, на его глазах, ничто не могло противиться. Калокир хотел овладеть византийским престолом, переходившим тогда из рук в руки, и за помощь Святослава обещал оставить ему навсегда Болгарию, а дань платить больше прежней.

Искатель приключений, с пылким воображением, Святослав рад был случаю пуститься на новые опасности, помериться с другими сильнейшими противниками и получить в свои руки распоряжение престолом империи. Условие заключено.

Весть о нем должна была скоро дойти до Константинополя: император поздно увидел свою ошибку, пригласив такого помощника, который стал стократ опаснее врага.

Надо было принимать скорые меры. Ожидая к себе под стены с часу на час двух молодых честолюбцев, связанных узами дружбы и выгод, он начал снаряжать пешее войско, вооружал сотни, ставил в строй конную фалангу, одевал всадников в железные латы, готовил метательные орудия и расставлял их на городских стенах. К башне Кентинарии он велел прикрепить тяжелую железную цепь, и по высоким столбам протянуть ее через Боспор до Галатской крепости на азиатском берегу. Сколько мер, забот, трудов и приготовлений! Такой страх возбуждало в столице империи одно имя нашего Святослава!

Никифор решился также примириться и с прежними своими противниками, болгарами, на которых сам вызывал Святослава, надеясь теперь, их посредством, затруднить сколько-нибудь его и Калокировы действия. Он послал к ним доверенных людей предложить мир, напомнить об единоверии и просить даже княжон в замужество сынам Романа, ближайшего наследника империи. Ничто не казалось ему дорогим и невозможным в сравнении с грозившей опасностью!

Болгары, со своей стороны, рады были примириться и обещали помощь, лишь бы император отвратил секиру, висевшую над их головами. Секира была отвращена, хоть только на время, но вследствие домашних обстоятельств Святославовых.

Печенеги видели, как он мимо них прошел по Днепру со всеми своими воинами. Хищные, они вознамерились воспользоваться его отсутствием и ограбить его богатую столицу; остановить их было некому, оборонительных мер не принято нигде, по крайней мере, достаточных: можно ли было думать, чтобы кто-нибудь осмелился потревожить стольный город русских, которые уже сто лет бесспорно властвовали во всех этих странах. Печенеги подошли, наконец, под самый Киев, где великая княгиня Ольга вынуждена была запереться с молодыми своими внучатами. Неприятель обступил город со всех сторон. Не было ни входа, ни выхода. Несколько воинов собрались было в лодках, из-за Днепра, и остановились у другого берега, но не могли ничего предпринять в пользу осажденных. Киевляне долго томились в осаде; голод и жажда уже начали грозить им гибелью, и они решились сдаться, если еще день не получат помощи. Один смелый отрок взялся сообщить это решение заднепровской дружине и счастливо выполнил опасное поручение, пройдя неприятельский стан с вопросом на печенежском языке о своем пропавшем коне. Печенеги поздно увидели ошибку, когда он поплыл по Днепру; пущенные стрелы его не достали.

«Надо спасать княгиню и княжичей во что бы то ни стало, сказал воевода Претич, услышав о намерении киевлян, а не то Святослав нас не простит. Переправимся в лодках, достанем их как-нибудь из города и умчим на нашу сторону».

Поутру, до рассвета, переплыли они Днепр, стремительно бросились на гору, закричали, затрубили в трубы. Печенеги в недоумении дали им путь, киевляне откликнулись. Ольга с внуками и людьми вышла навстречу своим избавителям и благополучно достигла ладей.

Князь печенежский вступил в переговоры с Претичем, который обманул его, выдав себя за предводителя передовой княжеской дружины. Они заключили мир, подали друг другу руки и обменялись оружием. Печенег дал Претичу коня, саблю и стрелы. Претич ему броню, щит и меч. Печенеги отступили. Так рассказывает летописец, разумеется, по слышанной саге.

Киевляне, избавившись от угрожавшей им опасности, послали тотчас гонца к Святославу звать его домой: «Ты ищешь, князь, и блюдешь чужую землю, а о своей не думаешь; нас едва не взяли печенеги с матерью и детьми твоими. Если не воротишься и не оборонишь нас, так они придут опять. Или тебе не жаль ни отчины своей, ни матери, на старости ее лет, ни детей своих?»

«То слышав Святослав, говорит летописец, вборьзе вседе на коне с дружиною своею, и приде Киеву, целова матерь свою и дети своя».

Раздраженный, он не мог оставить печенегов без наказания, собрал войско и прогнал дерзких хищников далеко в поле. Но недолго прожил он в отечестве: соскучился по любезной своей Болгарии. «Нет, сказал он матери и боярам, не любо мне жить в Киеве; я хочу жить в Переяславце на Дунае, там середина земли моей; туда все блага сходятся: от греков золото, паволоки, вина, овощи; от чехов и угор серебро и кони; из руси меха, мед, воск, челядь».

Ольга была уже очень слаба и больна. «Ты видишь, какова я, возражала она своему беспокойному сыну, как же ты хочешь оставить меня? Погреби меня, а после иди, куда тебе угодно».

В самом деле, она скончалась через три дня, и плакал по ней сын ее, и внуки, и люди все плачем великим. Священник, бывший при ней, похоронил ее, а тризну над собою отправить она запретила.

«Ольга, говорит летописец, предшествовала в нашей земле, как утренняя звезда солнцу, как заря свету, и сияла, как луна в ночи. Она была началом примирению; она первая вошла в Царство Небесное из Руси и молит Бога по смерти за Русь. Ее должны славить русские сыновья, как свою начальницу. Воззовем же к ней: Радуйся, Русское познанье к Богу!»

В следующем году Святослав решил исполнить свое заветное желание, и вместо себя посадил старшего сына Ярополка в Киеве, а второго, Олега, в земле Древлянской.

Тогда же пришли к нему новгородцы просить себе князя. «Если вы не пойдете к нам, говорили они, то мы найдем себе князя и в другом месте». «Но кто к вам пойдет?» отвечал Святослав. Ярополк и Олег отказались; тогда Добрыня научил их просить Владимира, племянника его, от сестры Малуши, ключницы Ольгиной. Новгородцы сказали: «Дай нам Владимира». «Пожалуй, возьмите его», отвечал Святослав, и новгородцы повели к себе Владимира, вместе с Добрынею.

Устроив так дела, Святослав оставил нашу землю на произвол обстоятельств, думая основать новое государство в Болгарии на Дунае, но судьба того еще не хотела.

Болгары, ободренные союзом с греками, решили не пускать его к себе. Воины, оставленные им, были истреблены, вероятно, во время его отсутствия. Надо было вновь покорять всю страну, как будто бы она и не была покорена прежде. Но Святослава ли удержат препятствия? Он устремился на приступ к Переяславцу. Собравшись со всеми своими силами, болгары вышли к нему навстречу из города. Началась ужаснейшая сеча, и победа склонялась уже на сторону неприятелей. «Братья и дружина, воскликнул Святослав, пасть приходится нам здесь, ударим мужески». Сеча возобновилась с новым ожесточением, и к вечеру одолел Святослав, взял город копьем и пленил там двух сыновей покойного царя. Потом прошел он огнем и мечом по всей Болгарии, мстя за неожиданную, враждебную встречу. Говорили, что он в Филиппополе пересажал на кол несколько тысяч человек, и таким образом посеял всюду страх и ужас, заставил всех покориться себе снова.

Между тем, в Византии произошла новая перемена. Иоанн Цимисхий, знаменитый полководец греческий, свойственник царский, умертвил несчастного Никифора, в заговоре с его супругой, и взошел на окровавленный престол. Столь же деятельный, благоразумный, и еще более, может быть, храбрый, нежели его предшественник, он разделял его мнение, сколь опасно для Греции соседство Святослава, но на первое время у него было слишком много забот. Голод в империи, нападение аравитян на Антиохию, заговоры родственников Никифора, связывали ему руки. Со Святославом он желал обойтись пока без войны: отправил к нему посольство вручить богатые дары и объявить, чтобы он, исполнив желание императора Никифора и получив награду, оставил Болгарию, принадлежащую империи, и возвращался благополучно в свое отечество.

«Выкупите у меня прежде все взятые мною города, отвечал Святослав, окрыленный победами и завоеваниями, выкупите ваших пленников, заплатите золотом за Болгарию, и я оставлю ее, а если не хотите, то нет вам мира».

Греки напоминали ему судьбу отца его, Игоря, который за нарушение договора был разбит на Черном море, так что вместо десяти тысяч судов, с которыми пришел, должен был уйти только на десяти, с известием о собственном поражении, и, наконец, погиб ужасной смертью от древлян в наказание за свою алчность. «Такая же участь грозит и тебе, сказали они в заключение, если все греческое войско двинется против тебя из Константинополя».

«Мы сами придем к вам прежде вашего, отвечал Святослав, раскинем шатры свои пред вратами вашей столицы, обнесем город крепким валом, — и тогда выходите на битву. Мы покажем, что мы не малые дети, которых можно напугать угрозами, и увидим, кому достанется победа».

И немедленно, умножив свое войско болгарами и уграми, Святослав двинулся вперед и перешел Балканские горы. Отряды его рассыпались повсюду и опустошили Македонию, Фракию, до Адрианополя, хотя некоторые иногда и терпели поражение.

Цимисхий, желавший переговорами только выиграть время, встретил здесь Святослава с многочисленным, в несколько раз большим войском. Русское войско изумились такому неожиданному множеству неприятелей и устрашилось. Святослав сказал: «Нам некуда деться! Волею и неволею мы должны сразиться. Не посрамим земли Русской и ляжем здесь костьми. Мертвым срама нет, а если побежим, то не спасемся, а срам примем. Станем же крепко. Я пойду впереди! Если голова моя упадет, то промышляйте о себе». Воины воскликнули в ответ: «Где твоя голова упадет, там и наши», и бросились все на неприятеля с отчаянной решимостью. Произошла ужаснейшая битва, длилась она долго, и Святослав победил. Греки бежали.

Упоенный победой, он пошел вперед «воюя и грады разбивая», и уже «за малом бе не дошел Царягорода».

Цимисхий не мог противиться более: ему надо было, во что бы то ни стало, не допускать Святослава до столицы. Он просил мира, осыпал его дарами, соглашался на все его требования, давал дань на все войско. Святослав со своей стороны мог также желать скорого мира, потому что потери его были значительны, и у него уже недоставало сил для продолжения своих завоеваний, покорения или удержания столицы. Он принял предложение. «Сколько у тебя воинов, спросили греки, на которых мы должны принести дань?» «Двадцать тысяч», отвечал Святослав, хотя у него было только десять: «и прирече десять тысящ». Сверх того взял он дань и на убитых, в пользу их родственников, и, обольщенный, усыпленный врагами, возвратился в Переяславец «с похвалою великою», в полном убеждении, что от греков опасаться ему нечего.

Но Цимисхий и не думал мириться со Святославом. В плодовитом уме своем он уже решил гибель русского князя, который слишком понадеялся на свою храбрость и на свое счастье, не оставлявшее его доселе, ослепился успехами и предался неосторожности, свойственной его племени.

Лишь только удалился Святослав, как император начал готовиться к новому решительному походу. Всю зиму с величайшей деятельностью продолжались приготовления. Он призвал все греческие войска, бывшие в Азии, снарядил флот, собрал множество запасов, и, с наступлением весны, при первой возможности отправил триста судов в устье Дуная, для содействия сухопутному войску, которое немедленно двинулось к Балканским теснинам, оставленным неосторожным Святославом без всякой охраны. Полководцы Цимисхия боялись этого пути, на котором погибло столько войск греческих, среди войн их с болгарами. Но Цимисхий, узнавший через лазутчиков о малочисленности дружины Святослава, настоял на своем намерении; он опасался, чтобы русские, узнав о его походе, не заняли выгодных ущелий, и искал успеха в скорости.

Греки прошли Балканы без всякого препятствия и внезапно появились у Переяславца. Русь упражнялась перед городом в воинских движениях. Хоть и изумленные таким нечаянным нападением, но схватились они за оружие и бросились на греков. Из города подана им была помощь, и победа долго склонялась на ту или другую сторону, пока Цимисхий не пустил на них свою отборную конницу, состоявшую из так называемых бессмертных латников, и привел их в совершенное замешательство, тем более, что они, сражаясь всегда пешими, не привыкли к действиям с конницей. Они должны были отступить и запереться в городе. Калокир, бывший в Переяславце, бежал ночью к Святославу, стоявшему в Силистрии, известить его о новой войне.

На другой день неутомимый император атаковал снова. Русь ожидала его на стенах. Всеми силами старались они защититься: бросали копья, стрелы, камни. Греки, ободряемые примерами храброго своего вождя, успели, наконец, приставить лестницы, взобрались на стены и принялись колоть русских, которые принуждены были искать спасения на царском дворе, обнесенном оградой, где обыкновенно хранилась казна, но не успели затворить одних ворот. Греки вбежали за ними. Произошла новая битва, и враги были, наконец, отражены со значительной потерей. Цимисхий велел зажечь здание. Когда пламя распространилось повсюду, и держаться не оставалось возможности, русские выскочили, выстроились на открытом месте и хотели еще сражаться… Они все были переколоты, кроме предводителя своего, храброго Свенельда, который спасся с немногими товарищами к Святославу.

Цимисхий, не давая опомниться, пошел вперед.

Тяжело было Святославу думать о взятии Переяславца, а за ним и других болгарских городов, сдававшихся грекам, но он не думал смиряться, он надеялся еще раз победить греков и вышел навстречу Цимисхию. А в наказание измены болгар, он собрал до трехсот лучших граждан и приказал отрубить им головы: многие, скованные, были заключены в темницы.

Уже недалеко от Силистрии сошлись соперники, и началось сражение. Русь дралась отчаянно. Как бешеные бросались они на греков, но греки не уступали. Победа долго оставалась нерешенной, пока, наконец, стремительный удар конницы не решил дела опять, и русь возвратилась в город.

Всю ночь слышен был стон в Силистрии: русские оплакивали своих товарищей, павших в бою, и дикие вопли их разносились далеко по окрестностям, как слышали греки, и свидетельствуют очевидцы между их летописцами.

Цимисхий расположил стан поблизости, укрепившись рвом и валом. На другой день повел он свое войско на крепость. Русские отразили приступ, еще более, к вечеру они сделали вылазку на конях, но, не умея управляться с ними в сражении, были опрокинуты, и возвратились в город без значительного успеха.

Между тем, на Дунае показались огненные греческие суда, о которых на Руси хранилось такое страшное предание. В страхе потерять свои утлые челны порознь, русские тотчас собрали их вместе и поставили в ряд под стеной, омываемой Дунаем. Несколько раз пытались они делать вылазки, иногда уступали, но не показывали никакой робости и не щадили никаких трудов, оставаясь иногда по целым дням и ночам на поле сражения. Даже женщины, так называемые щитоносицы у норманнов, сражались в их рядах, столь же храбро как и мужчины, и тела их часто находимы были между убитыми. В плен русские никогда не сдавались, и в минуту опасности поражали себя сами мечом, избегая рабства на том свете, ибо, по их мнению, всякий пленник должен там служить своему господину.

Однажды удалось им убить у греков одного знаменитого вождя, которого они, по блистательным доспехам, сочли было за самого императора. Возвратясь в крепость, они вонзили отрубленную голову на копье и выставили на башне, смеясь над греками. Больше всего хотелось им истребить стенобитные орудия, причинявшие им много вреда, но тщетно: греки мужественно их охраняли.

Около двух месяцев продолжалась осада. Утомленный Святослав окопался рвом и заперся, наконец, совершенно в городе. Вылазки прекратились. Император, не сумев справиться с русью в открытом бою, несмотря на превосходство сил, решился смирить их голодом. С этой целью велел он перекопать все пути, ведущие к Силистрии, расставил везде стражу, строго приказал судам наблюдать за сообщениями и не пускать никого ни в город, ни из города, за запасами, и расположился жить покойно в своем стане.

Эти меры скоро оказали свое действие. Войско Святослава терпело крайний недостаток во всяком продовольствии, между тем как греческое жило в изобилии. Никак нельзя было выйти из города, и всякое сообщение прервалось.

Только однажды, в глухую, темную ночь, во время страшной бури с дождем и громом, удалось Святославу выслать на ладьях две тысячи воинов для собрания припасов в окрестностях; они вернулись с богатой добычей, успев даже разбить один греческий отряд.

Император пригрозил смертью корабельным начальникам, если они опять пропустят русь, и те еще более умножили свою бдительность.

Собранные припасы истощились, а достать вновь уже не было никакой возможности. 20 июня русские решились на вылазку под предводительством Икмора, воина, славного между ними своей храбростью. Стремительно напав, они начали было теснить греков, как вдруг один из телохранителей императорских, по имени Анемас, успел подскочить к нему на горячем коне своем и нанес столь сильный удар в левое плечо, что голова его вместе с правой рукой отлетела и покатилась на землю. Все поле огласилось громом, — греки воскликнули, торжествуя победу, а русские, увидя падение Икмора, испустили от горести ужасный крик, не могли более сражаться и, закинув щиты за спину, поспешно оставили битву.

Как только наступила ночь, и полный месяц появился на небе, они вышли в поле, собрали все трупы убитых на стене и сожгли на разложенных кострах, заколов над ними множество пленников и женщин. Принеся эту кровавую жертву, они погрузили в струи Дуная несколько младенцев и петухов и потом задушили.

Осажденные были доведены, наконец, до крайности. Святослав созвал совет и спросил мнения дружины, что должно делать в таких обстоятельствах. Одни говорили, что должно, выбрав какую-нибудь темную ночь, тихо сесть на суда и спасаться бегством. Другие желали испытать мирные переговоры с греками, ибо уплыть на виду сторожевых судов казалось невозможным.

«Сразимся в последний раз», заключил Святослав.

На другой день, перед заходом солнца, русские вышли из города. Построившись плотной стеной, неся пред собою копья, двинулись они на неприятеля, который ожидал их, также в боевом порядке. Как лютые звери напали они на греков, кололи копьями, поражали стрелами и сбивали всадников на землю. Святослав был везде впереди. С яростью бросался он на греков и ободрял полки свои. Анемас, поразивший накануне Икмора, осмелился напасть и на самого Святослава. Завидя его издали, он понесся прямо к нему, ударил в ключевую кость и поверг ниц на землю. Только кольчужная броня и щит спасли его от смерти. Русские, увидев своего князя в опасности, поспешили со всех сторон к нему на помощь, другие обратились к дерзкому греку… конь его убит, и сам он тотчас пал, пронзенный копьями и стрелами. Русские, ободренные его падением, начали напирать с большим ожесточением, и греки должны были отступить. Насилу удержал их сам Цимисхий, не уступавший своему сопернику в мужестве. К несчастью руси, поднялась ужасная буря с ветром, дувшим им прямо в лицо. От пыли слипались у них глаза. Явилась страшная греческая конница. Русь побежала. Сам Святослав, весь израненный и истекающий кровью, не остался бы жив, если бы наступившая темнота не развела сражавшихся.

Всю ночь стенал Святослав о поражении своей храброй рати, скорбел, предавался гневу. Мало оставалось у него воинов; множество погибло в сражениях. Он увидел, что греки могут погубить его с остальными, и решился… Святослав решился просить мира.

Цимисхий, со своей стороны, рад был кончить войну, которая, несмотря на победы, стоила ему дорого, а силы и время все еще были ему нужны для других дел, не менее важных. Он принял предложение Святослава, налагая на него обязательства: не помышлять никогда на царство Греческое, не собирать воинов, не подсылать соглядатаев, не наводить других врагов, ни на страну Греческую, ни на страны, ей подвластные, страну Корсунскую и города ее, и страну Болгарскую. Если другой какой неприятель явится против греков, то русский князь обязан помогать им.

Как ни тягостны были условия, но Святослав должен был согласиться на все и объявил о том дружине. «Нас мало, а Русская земля далече, печенеги нам враги; помочь нам некому. Заключим мир с царем; если же он не будет вперед давать дани, так мы, набрав воинов на Руси, придем опять под Царьгород».

Люба была эта речь дружине, изнуренной битвами и трудами. Немедленно лучшие мужи отправились в стан греческого царя, и там, от имени своего князя, обещались исполнить все требования царские, которые и были торжественно записаны: если мы не исполним этих условий — князь и все, иже с ним и под ним, да будем прокляты от Бога, в которого веруем, и от Волоса, скотья бога, станем желты, как золото, и иссечемся собственным своим оружием. Так было сказано в заключении договора.

Император велел отпустить хлеба для русских воинов, томившихся от голода, на каждого по две меры.

Святославу захотелось еще раз увидеть своего врага, который остановил его на пути побед, заставил испытать много нужды и горя, и, наконец, уступить… Император Цимисхий согласился, и в позолоченных доспехах вышел на берег Дуная, сопровождаемый многочисленным отрядом всадников, в блестящем вооружении. Святослав приплыл к нему по реке в простой лодке, гребя веслом наравне с прочими гребцами.

Греки описали нам наружность своего страшного врага: роста он был среднего, собою строен, с голубыми глазами, носом плоским, бороду он брил, усы лежали на верхней губе длинными прядями. Голова у него была почти голая, и только на одной стороне висел пук волос, означавший благородство. Шея толстая, плечи широкие. В одном ухе висела у него золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с рубином посередине. Одежда на нем была белая и почти не отличалась от других, кроме чистоты. Сидя на лавке в ладье, мрачный и угрюмый, говорил он с императором. Свидание продолжалось недолго, и они расстались.

Немедля выдал Святослав грекам пленных, очистил Силистрию и отправился с печалью в сердце на родину, которую хотел было оставить навсегда, — и Русское царство на берегах Дуная не основалось: зерно его понеслось назад, к северу, в родимую почву.

Опытный Свенельд советовал князю возвращаться сухим путем. Святослав не послушался, пустился в ладьях по Днепру, а печенеги уже дожидались его у порогов, предупрежденные болгарами или самими греками о его возвращении с богатой добычей и малой дружиной. Святославу нельзя было пробиваться, и он возвратился зимовать в Белобережье, терпя со своими воинами во всем великую нужду, так что голова конская стоила у них полфунта серебра.

Весной пустился он опять по Днепру, желая достичь поскорее Киева, приплыл благополучно к порогам… врагов нигде не встречалось, опасностей, кажется, не грозило никаких, ничего не было слышно… С надеждой вошел он в пороги… но печенеги вскоре его встретили. Князь их Куря напал на малочисленную дружину, разбил ее, — и сам Святослав погиб. Там, в порогах, где быстрый Днепр могучей волною бьет в каменные гряды Карпатских гор, преграждающие ему путь, и потом низвергается с них в глубокое свое русло шумными водопадами, — там, среди необозримых степей по обе стороны реки, сложил свою буйную голову, во цвете лет, удалой наш Святослав, самый бранный из всех бранных князей древности, не понимавший, что такое опасность, не знавший, что такое страх, приведший в трепет все окружные земли. Печенеги взяли его голову, оковали череп и сделали чашу, из которой после пили, поминая храброго врага. Верные бояре и отроки, оставшиеся в живых после греческих поражений, пали все кругом любимого вождя. Один старый Свенельд пришел в Киев с немногими воинами — известить осиротелую Русь о несчастной смерти ее славного князя, погибели всего войска и потери завоеванной Болгарии.