Большевики берут власть

Общенациональный кризис

То и дело сменявшие друг друга министры Временного правительства все больше утрачивали контроль над разрушавшейся экономикой России. К концу 1917 г. выпуск основных видов промышленной продукции упал на треть по сравнению с предшествовавшим годом. Железнодорожное сообщение почти полностью было парализовано. Невиданные масштабы принял финансовый кризис. Как заметил еще летом министр финансов Н. В. Некрасов, казенный «кошелек пуст, в нем лежат лишь неоплаченные векселя». Прямой государственный долг достиг астрономической суммы — 50 млрд. руб. (или 25 млрд. долларов по курсу начала 1917 г.). Из них 12 млрд. приходилось на внешний долг. Бушевала инфляция, снизившая покупательную способность рубля до 6—7 довоенных копеек. Рост цен, перебои в продовольственном снабжении, массовая спекуляция обостряли нужду населения. Эсеро-меньшевистские «Известия ЦИК Советов» в преддверии еще одной военной зимы мрачно констатировали:

«Все расклеивается, все идет под гору. Падает снабжение, падает производство, ничего нельзя достать ни за какие деньги... Экономическая жизнь идет к явному краху».

От хозяйственной разрухи особенно страдало рабочее население городов. Послефевральский рост зарплаты был быстро сведен на нет дороговизной и бесхлебьем. Лавинообразно множились забастовки, а вовлеченные в них стороны становились все неуступчивее. Предприниматели шли на локауты, закрывали заводы, фабрики, шахты. Рабочие от требований контроля над производством переходили к лозунгам передачи предприятий трудящимся, а власти — Советам. Крупным политическим событием явилась сентябрьская Всероссийская забастовка железнодорожников.

В деревне осенью разгорелся пожар крестьянских восстаний. Повсеместно происходил захват помещичьих земель. Воинские и казачьи команды не справлялись с «аграрными беспорядками» : число их за сентябрь — октябрь увеличилось в шесть раз по сравнению с мартом — июнем 1917 г. Карательные военные экспедиции вызывали ответное ожесточение деревни, где начались поджоги имений, расправы с их обитателями. Отмечая возмущения крестьян в разных губерниях и уездах, либеральная газета «Утро России» писала в те дни: «Все это леденит душу ужасом уже не предчувствия, а уверенности, что пробил последний «двенадцатый час».

По существу, частью аграрного движения были выступления за мир вчерашних крестьян-солдат, вконец измученных войной. Чем решительнее деревня поднималась против помещиков, тем настойчивее солдаты требовали «замирения» на фронте, чтобы поскорее вернуться домой и принять участие в дележе земли крупных собственников. Армия все чаще «голосовала за мир ногами» — так называли массовое дезертирство. За 1917 г. воинские части самовольно покинуло около 2 млн. человек. Обычными стали отказы от исполнения приказов, братание с противником.

Офицеры, огульно взятые и властями, и армейскими низами под подозрение как корниловцы, теряли последние рычаги воздействия на деморализованную солдатскую массу. Их место занимали армейские комитеты, особенно ротного и полкового уровня, склонявшиеся в сторону большевизма. «Но,— как справедливо заметил Л.Д.Троцкий,—этот так называемый «стихийный» большевизм солдат вовсе не отождествлялся в их сознании с определенной партией, с ее центральным комитетом и вождями. Солдатские письма того времени очень ярко выражают это состояние армии. «Помните, господа министры и главные руководители,— пишет корявая солдатская рука с фронта,— мы партии плохо понимаем, только недалеко то будущее и прошлое: царь вас ссылал в Сибирь и сажал в тюрьмы, а мы вас посадим на штыки!»

Излишне говорить, что такой специфический «большевизм» был характерен и для крестьян, и для немалой части рабочих, и для народных масс национальных окраин, где также ширились выступления против политики Временного правительства. В ряде случаев, например в Ташкенте в октябре 1917 г., дело дошло до вооруженной борьбы.