Что стояло за выбором Ленина

Большевистский вождь (впрочем, как и другие марксисты начала века) имел довольно умозрительные, абстрактные представления о социализме и методах его утверждения в обществе. Но даже с точки зрения этих самых общих представлений он понимал, что Россия в материальном плане не готова к «введению социализма». Разрабатывая свой курс, В. И. Ленин явно вдохновлялся известным принципом Наполеона — «сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», что фактически и признал в конце жизни (см. продиктованные им в 1922 г. заметки «О нашей революции»). При этом определяющее для Ленина значение имели два исходных момента:

твердая убежденность в том, что Россия не останется одна, что ее прорыв в сторону социализма вызовет ответную реакцию в странах Запада. Уже к 1917 г. лидер большевиков развил смелую теорию (воспринятую при своем появлении довольно прохладно и в ряде важных пунктов опровергнутую затем реальным ходом истории) о достижении мировым капитализмом высшей, «империалистической» стадии — стадии «паразитизма и загнивания», неотвратимо ведущей к войнам и «международной социальной революции пролетариата». Растущие в западных странах антиправительственные выступления, обострение общественных противоречий, вызванных изнурительной мировой войной, подтверждали в глазах Ленина правоту его прогноза;

не менее твердо В. И. Ленин был уверен в том, что «своеобразие текущего момента» в России как раз и позволяет большевикам «ввязаться в бой», в данном случае — с отечественным капиталом и попытаться взять государственную власть в свои руки, а затем использовать ее при непосредственной помощи революционного Запада для «подтягивания» страны до экономического и культурного уровня, при котором возможно утверждение социализма.

Своеобразие политической ситуации в послефевральской России, о чем много говорил тогда В. И. Ленин, действительно существовало и заключалось не только в двоевластии. Еще более заметную роль здесь играла позиция, занятая ведущими политическими силами страны. Анализ уже первых недель деятельности буржуазных и социалистических партий позволил лидеру большевиков сделать вывод, полностью оправдавшийся в дальнейшем: об их неготовности к быстрому и кардинальному решению самых жгучих вопросов российской жизни — дать землю крестьянам, хлеб — голодным, свободу — угнетенным народам, покончить с войной.

Чем же объяснялось такое обстоятельство, особо важное для понимания дальнейшей судьбы России?

Некоторые современные историки обходят молчанием этот феномен, не находя ему разумных объяснений. Другие разгадку видят в приверженности министров Временного правительства идее правового государства. Стремление остаться в рамках законности и не предрешать вопросов, находившихся в компетенции Учредительного собрания (о конституционных основах государственного строя, о помещичьем землевладении, о заключении мира), считают они, существенно «сузило возможности политического маневрирования властей во время бурных событий 1917 г.». И тут же следуют традиционные, но от этого не менее справедливые замечания, касающиеся «крайне низкого уровня правового сознания российских рабочих, крестьян, солдат», мешавшего им понять те благородные мотивы, по которым правящие круги избегали принципиальных решений с целью изменения социально-политических порядков в стране.

Конечно, разного рода идеалистов было немало как в кабинете министров, так и особенно в заполнявшей «коридоры власти» кадетской и прочей публике. И все же ответ на поставленный выше вопрос лежит глубже. Думается, что главную роль играли здесь следующие причины:

общий невысокий уровень политического развития отечественной буржуазии, ее заметное отставание от буржуазии западноевропейской, успевшей к тому времени пройти большую школу государственной деятельности, социальных компромиссов и лавирования. Это проявлялось прежде всего в неумении отделить свои стратегические интересы (удержание власти и в целом господствующего положения в обществе) от интересов тактических, преходящих. К последним относилась нескрываемая заинтересованность российской буржуазии в сохранении крупного частного землевладения (многие земли помещиков к 1917 г. перешли в собственность промышленных и финансовых магнатов), в продолжении войны, которая приносила ей огромные прибыли и сулила в случае победы территориальные приобретения, новые торговые и экономические привилегии;

во многом обусловленный этим фатальный просчет правящих кругов послереволюционной России в оценке степени остроты и взрывоопасности аграрного, рабочего, национального вопросов, непонимание всей важности их спешного разрешения через реформы «сверху», затяжка с выводом страны из обескровившей народ мировой войны;

сознательное самоограничение социал-реформистского крыла властвующего в стране политического блока как следствие занятой российскими умеренными социалистами позиции по отношению к буржуазии.

Не меньшую роль играл и внешнеполитический фактор: энергичное давление держав Антанты на правящие круги России с целью удержать русских солдат на фронте. Как видно из источников, это серьезно затрудняло саму возможность политического маневрирования властей вокруг вопроса войны и мира — важнейшего из тех, что после февраля 1917 г. начали со всевозрастающей силой формировать и радикализировать массовые настроения. «Союзники были ослеплены своим желанием держать Россию в состоянии войны, не заботясь о том, сколько это будет ей стоить. Они были неспособны судить, что было возможно или невозможно в то время. Они только помогали В. И. Ленину в его игре с целью изолировать правительство от народа все больше и больше. Настаивая без передышки на своих требованиях, почти приказаниях, обращенных к русскому правительству, они не принимали во внимание обстоятельства, в которых ему приходилось работать, и фактически лишь усиливали хаос, с которым ему приходилось бороться»,— писал один из хорошо осведомленных иностранных наблюдателей.