Противоречия нэповской экономики

В качестве главного приоритета в текущей хозяйственной политике большевики неизменно рассматривали восстановление и интенсивное развитие крупной промышленности. Она оценивалась, во-первых, как основная экономическая опора власти, своего рода социалистический оазис в бурной и малоуправляемой стихии мелкотоварного производства, преобладавшего в народном хозяйстве, во-вторых, как становой хребет обороноспособности государства, находившегося отнюдь не в дружественном окружении. «Без спасения тяжелой промышленности, без ее восстановления,— подчеркивал В. И. Ленин,— мы не сможем построить никакой промышленности, а без нее мы вообще погибнем как самостоятельная страна... Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство,— я уже не говорю, как социалистическое,— погибли».

Решать поставленную задачу в условиях почти сплошной убыточности крупной государственной промышленности, особенно ее индустриальных отраслей, можно было только за счет материальных средств, извлекаемых из деревни через налоги и искусственную ценовую политику (существенное завышение цен на промышленную продукцию и занижение — на сельскохозяйственную).

Четко выраженный приоритет промышленности над сельским хозяйством, неэквивалентный товарообмен между городом и деревней породили второе противоречие нэповского периода, на этот раз внутри самой экономики. Оно перманентно грозило власти новыми конфликтами с крестьянством.

Осенью 1923 г. разразился так называемый «кризис сбыта». Сельскому населению, едва оправившемуся от небывалой засухи и голода 1921—1922 гг. (тогда от недоедания погибло свыше 1 млн. человек), оказалось не по карману покупать остро необходимые промтовары, которые быстро заполнили все склады и магазины. Деревня забурлила и начала в ответ задерживать отсыпку в госхранилища зерна по продналогу. В ряде мест вспыхнули массовые крестьянские восстания (в Амурской области — в декабре 1923 г., в центральных и западных районах Грузии — в августе 1924 г. и др.).

Усмирив повстанцев огнем и мечом, большевики вновь, как ив 1921 г., оказались перед необходимостью в чем-то уступить крестьянской стихии, дабы избежать еще больших политических осложнений. В 1924—1925 гг. была смягчена в пользу сельских производителей ценовая политика, расширено право на аренду земли и использование наемного труда. Тогда же был осуществлен переход от натурального налога к денежному обложению крестьян, что давало им большую свободу в развитии хозяйства.

Тем не менее этими мерами, несколько ослабившими противоречие между промышленностью и сельским хозяйством, не было устранено третье из числа основных противоречий нэповского периода. Оно порождалось классово сориентированной аграрной политикой советской власти. В стремлении укрепить социальную опору в деревне она поддерживала (отменой или снижением налогов, предоставлением льготных кредитов и т. п.) экономически немощные бедняцкие и середняцкие хозяйства (соответственно 34% и 62% всех крестьянских дворов) и сдерживала развитие крупных сельских предпринимателей — кулаков. Удельный вес последних не превышал 4% населения деревни.

Негативные экономические последствия «ограничения кулачества как класса» отягощались и регулярно проводимым советской властью уравнительным переделом земли. При росте сельского населения, а также широко распространившейся практики раздела кулаками своих хозяйств в стремлении выскользнуть из-под тяжелого налогового пресса это влекло за собой общее дробление крестьянских дворов (в 20-е гг. его темпы превышали дореволюционные в два раза), падение их мощности и производительности труда работников. Слабеющие единоличные хозяйства не могли использовать сколько-нибудь сложную сельскохозяйственную технику (в 1926 г. 40% пахотных орудий составляли деревянные сохи), а треть их не имела даже лошадей — практически единственной тягловой силы в деревне. Неудивительно, что урожаи были самыми низкими в Европе.

Прямым следствием аграрной политики большевиков стало снижение со второй половины 20-х гг. товарности крестьянских хозяйств — сокращение доли продукции, выделяемой ими для рынка (почти вдвое по сравнению с довоенным временем), стагнация сельхозпроизводства в целом. В 1926—1927 гг. крестьяне потребляли 85% собственной продукции. С середины десятилетия каждая новая закупочная кампания давала государству зерна меньше, чем предыдущая.

Деревня на глазах «архаизировалась», возвращаясь к натуральному хозяйству. Снижалась социальная мобильность ее населения. Если до войны около 10 млн. крестьян ежегодно уходили на сезонные заработки (нанимались батраками к крупным землевладельцам, рабочими на заводы и т. п.), то в 1927 г. число отходников не превышало 3 млн. Аграрное перенаселение в стране составляло тогда 20 млн. человек.

Во многом это объяснялось замедленным темпом промышленного роста в 20-е гг., что вызывало постоянно увеличивающуюся армию безработных в самом городе (в 1924 г. — 1 млн. человек, в 1927 г. — более 2 млн.).

К тому времени нэповская экономика, отягощаемая все новыми трудностями, но не утратившая до конца главного достоинства — известной свободы хозяйственной деятельности товаропроизводителей, частной инициативы и предприимчивости,— достигла пика в своем развитии. В 1925 г. валовой сбор зерновых несколько превысил среднегодовой сбор в 1909— 1913 гг. Через год на уровень тех лет вышло животноводство. Довоенных показателей по основным видам промышленной продукции удалось добиться в 1926—1927 гг. Заметно отставало лишь производство предметов потребления (72% от 1913 г.).